Пирр ответил мрачным кивком.

— Верный Никомах, скажи мне… как прошли похороны отца? — вдруг спросил он. — Были ли проведены все положенные церемонии, отданы надлежащие почести? Да простят меня боги — я не был на похоронах!

Тут Галиарту пришлось приотстать — отряд, окружавший царевича, вышел на дорогу, и ему пришлось растянуться в колонну. Справа от Пирра шествовал Никомах, позиция слева была прочно захвачена Лихом. Сзади, насколько возможно близко, пристроились Феникс и Ион. Галиарту и Тисамену пришлось довольствоваться местом за спинами товарищей.

— Мы прочли в письме, что Энет погиб… — начал разговор Галиарт, глянув на своего бывшего декадарха.

— Мир душе его, — посмурнел Тисамен. — Горгил, собака, перерезал ему глотку и утопил в нечистотах. Мы собрались, растормошили Священную Мору и ворвались в Персику, чтобы схватить убийцу, но Леотихид со своими головорезами добрался до него раньше.

— В письме было написано, что Рыжий сам убил Горгила, — вспомнил Галиарт.

— Похоже, так и было. Я одним из первых вбежал в коридор, где они бились. У Рыжего был такой вид, будто он только что поздоровался со смертью. С его меча стекала кровь, а Горгил еще дергался в конвульсиях.

— И все-таки одолел Леотихид. Самого Горгила! Какая жалость, что не наоборот!

— Согласен. Теперь Рыжий собирает славу. В городе на каждом углу звонят о его подвиге, а голову Горгила выставили на торговой площади.

— Неужели спартанцы отвернулись от Эврипонтидов? Стратег Никомах сказал, что номарги должны охранять Пирра от горожан.

Тисамен поморщился.

— Агиады травят спартанцев подлыми россказнями, что Пирр убил отца ради того, чтобы получить трон. На похоронах Павсания Агесилай сказал, что позаботится о том, чтобы злодейски умерщвленный царь не остался неотмщенным. Делал вид, что глубоко сожалеет, такую речь толкнул… «Погиб великий спартанский царь», «человек великой души», «последний из героев»… Можно было подумать, что хоронят его родного отца. Хотя все знают, как он ненавидел старого Эврипонтида и как боролся против его возвращения.

Галиарт удивленно прицокнул языком.

— Я раньше не замечал за Хромоногим такого лицемерия. Он хоть и был мерзавцем, но… почти честным.

— Власть портит людей, — глубокомысленно изрек Тисамен. А Агесилай — это уже не тот ирен, что бил нас по зубам, а царь. Царь Спарты.

Страхи Галиарта подтвердились: город встретил их молчаливой враждебностью. Завидев царевича и его конвой, спартанцы останавливались и провожали его взглядами, исполненными презрения и ненависти. Иногда звучали проклятия и издевательства, но хуже всего было именно молчание — зловещее, иссушающее и липкое. Дорога к улице Медников превратилась для Пирра — и страшно переживавшего за царевича его окружения — в настоящую пытку. Последней каплей явилось зрелище почти пустого двора особняка тетки Ариты. Двенадцать дней назад, когда они уезжали, двор был заполнен толпой молодцеватых вооруженных граждан, сейчас же у ворот стояли лишь несколько товарищей по агеле.

Пирр, однако, держался стойко. Ровно и дружелюбно попрощавшись с конвоирами-номаргами, он поприветствовал друзей и прошел в дом. Остальные, в том числе и Иамид, пошли за ним.

Леонтиск даже самому себе не мог признаться в полной мере, какое облегчение он испытал, увидев мертвого Горгила, когда смешанный отряд из эврипонтидов, воинов Священной Моры и номаргов ворвался в один из потайных коридоров Персики, где разыгралась последняя битва мастера-убийцы. Номарги, почему-то не проявив к персоне афинянина ни малейшего интереса, покинули Персику вместе с Леотихидом и его лохагами, а Леонтиску стоило большого труда скрыть свою радость перед хмурыми и злыми друзьями. Зловещая тень предательства, затмившая свет жизни молодого афинянина и висевшая над головой дамокловым мечом разоблачения, вдруг рассеялась, и Леонтиск снова мог быть прежним самим собой. Конечно, беды и проблемы не умерли вместе с Горгилом, и не было им числа, но теперь афинянин чувствовал себя способным устоять против любого несчастья.

За те несколько дней, что прошли с похорон царя Павсания до прибытия триеры с царевичем Пирром на борту, Леонтиск несколько вернулся к реальности, но все равно нет-нет, да ловил себя на мечтах о будущем. Мечтах, преимущественно окрашенных в радужные тона. Леонтиск уже твердо определил свое будущее, крепко связав его с судьбой спартанского царевича, который когда-нибудь станет царем. Обязательно станет, опровергнув нелепое обвинение в убийстве отца. Пока во главе лакедемонских судей стоит эфор Фебид, справедливейший из людей, по-иному и быть не может.

И когда получат по заслугам враги, и когда залечатся раны и оплаканы будут потери, настанет пора отпраздновать победу и повеселиться. Уж он, Леонтиск, предоставит друзьям такой повод, ведь ждет его в родных Афинах некая прекрасная и бесшабашная дочка архонта.

Свадьба! Устроим ее с великим размахом. Все-таки он не кто-то там, а спутник самого царевича Спарты. Молодой Эврипонтид будет шафером, об этом существовала давнишняя договоренность, так что церемония, без сомнения, пройдет с большой помпой. Соберется пол-Спарты, нужно не забыть пригласить и некоторых из афинян. Обязательно — доброго Терамена Каллатида, который столько сделал и делает для них обоих. И старину Менапия с его семьей, — Леонтиску еще предстоит очень тяжелый разговор с обоими отцами по поводу злосчастной гибели их сыновей. Простят ли они его?

Леонтиск вздохнул. Есть и еще одна проблема: приглашать ли собственного отца? Еще пару месяцев назад, до своей злосчастной поездки в Афины, молодому воину и в голову не пришло бы задать себе подобный вопрос. Но теперь, когда отец оказался одним из тех, кто подготавливал убийство царевича Пирра… По существу, отца нужно считать теперь врагом. Однако все в душе Леонтиска протестовало против такого решения. Как же так? Никомах всегда был добр к нему, принимал участие в его воспитании, всегда помогал советом и деньгами, гордился им, и совершенно искренне желал ему счастья… И теперь все это — псу под хвост только из-за того, что жизнь привила Леонтиску иные политические пристрастия? Политика отнимет у сына отца, а у отца — сына?