— В этом никто не сомневается, — успокаивающе поднял руку Мелеагр. — Но подумай вот о чем: сейчас, когда твой отец мертв, а о том, что случилось со старшим братом, мы ничего не знаем, ты — единственный представитель старшей ветви Эврипонтидов. Понимаешь ли ты, о чем я говорю, отрок?

«Спутники», тоже только сейчас осознавшие это, воззрились на юного Эврипонтида, испытывая, по всей видимости, странные чувства. Темные глаза Ореста стали большими.

— Вот именно, — усмехнулся советник. — Случись с тобой что-либо, и трон Эврипонтидов достанется дяде твоему Леониду. Ты этого желаешь?

— Ну уж нет! — вскричал молодой волчонок. Остальные понимающе усмехнулись — не таковы были Эврипонтиды, чтобы отдать кому-то свое.

У дверей раздался шум и через мгновенье Лих втолкнул в комнату пунцового парня лет двадцати. Тот шумно дышал и, по всей видимости, был крайне недоволен подобным обращением.

— Только послушайте, что болтает этот уродец! — тон Лиха означал, что он услыхал что-то новое. — Ну, повтори то, о чем ты квакал там с охранниками!

— А что я? — парень стряхнул руку Коршуна со своего плеча. — На площади объявили… а я только продаю, за что купил. Как будто я сам это придумал…

Он обиженно засопел.

— Так что говорят-то? — поинтересовался Леонтиск.

— Что-что… Будто Пирр-царевич убил царя Павсания, отца своего то есть, вот что. Зарезал, значит, чтобы самому сесть на трон, вот. Так сказали, клянусь Матерью богов, а я-то при чем?

— Кто сказал? — прорычал, едва сдерживаясь, Лих. — Какая тварь могла выблевать такое?

— Кто? Э-э, кто-то из царевых служек, — забормотал парень. — Не знаю, я далеко стоял, не разглядел. Он говорил открыто, с трибуны, ничего не боясь… Это любой подтвердит, спросите… так что я не виноват. Это ж все слышали… Что, пересказать нельзя? У меня брат здесь, среди ваших…

— Ну? — сощурился Лих.

— Ну, вот я и пришел ему рассказать, — вестник вдруг набрался храбрости и почти закричал. — Да, рассказать, за кого он тут грудью стоит, из-за кого сутками дома не бывает! Из-за отцеубийцы! Прокля…

Коротко замахнувшись, Коршун ударил его кулаком в кадык. Парень ударился спиной о стену, захрипел, закашлял. Лих ударил его еще и еще, жестоко, беспощадно, легко обходя поднятые для защиты руки. Лицо долговязого «спутника» покрылось неровными багровыми пятнами.

— Ли-их! — заорал Аркесил, а Леонтиск, вскочив, принялся оттаскивать товарища от бедолаги. Но в это время к тому подскочил Орест Эврипонтид и взвизгнув:

— Врешь, гад! Мой брат не убивал! — изо всех сил пнул ногой в промежность.

Пришлось успокаивать и отрока. Незадачливый вестник сполз по стене и сжался, чуть живой от страха.

— Пшел вон, крыса! — гаркнул на него Лих, все еще удерживаемый Леонтиском, а Орест, извернувшись, дал пинка под зад.

Пару минут спустя, когда все более или менее успокоились, Аркесил объявил мучивший всех вопрос:

— Пирр убил отца? И что бы это значило, во имя всех богов?

— Да вранье это! — махнул рукой Леонтиск.

— Дело ясное. Но откуда такие сплетни? Прошло каких-то несколько часов, как триера с мертвым царем прибыла в Лаконику, и едва час-полтора, как самый быстрый конник мог принести эту весть в город. И уже появляются какие-то люди, с трибун обвиняющие Пирра в преступлении.

— Да, припоминаю, — кивнул Леонтиск. — Геронт, что плавал на остров, выступая перед народом, назвал смерть царя «кощунственной». Я тогда не понял, к чему это, и геронт не говорил ничего о царевиче…

— Клевета! — выплюнул Лих. — О чем тут говорить?

— Не согласен, — Мелеагр закусил губу. — Говорить есть о чем, и дело принимает совсем скверный оборот.

— То есть? Говори яснее, во имя всех богов!

— Похоже, Агиады знали заранее, с какой вестью вернется корабль. И как только он прибыл, выпустили на улицы своих людей, чтобы они возмутили народ еще до того, как тело царя будет привезено в город. Дабы при зрелище мертвого Эврипонтида, с которым многие из горожан связывали свои надежды, в спартанцах проснулся не гнев против Агиадов, а ненависть к убийце. Которым, без сомнения, решено выставить царевича Пирра.

— Поэтому его не было на корабле?

— Вполне возможно. Не исключаю, что убийство царя подстроили таким образом, чтобы обвинить в этом Пирра, а его самого тут же прикончили на месте.

— Как? — заорал Лих, прижимая ладони к горящему лицу. — Вокруг него всегда наши, четыре добрых меча!

— Номарги могли… — с трудом проговорил Аркесил, — могли убить всех. Проклятье! Не верю, что боги допустили такое!

Лих заметался по комнате, наклонив голову и растирая кулаками брови. Очевидно, он был на пределе.