На вид Ламаху было лет сорок — сорок три. Подтянутая, ладно скроенная фигура, в округлых плечах чувствовалась немалая сила. Овальное смуглое лицо, темные , резко очерченные губы, нос со слегка вывернутыми ноздрями. Выпуклый, двумя блестящими шишками, лоб, а под ним — глаза. Серо-стальные, холодные. Взглянув в эти ледяные осколки, Леонтиск почти пожалел, что не отдался в руки преторианцев.

— Что происходит? — сухо спросил лохаг. Узнав одного из воинов, сопровождавших злополучных беглецов, он обратился к нему. — Аристагор?

— Командир приказал сопроводить их к тебе, господин лохаг. Вернее, к… — охранник неуверенно поглядел на Антикрата.

— Неужели? — офицер повернулся к эномарху. — Происходит что-то особенное, не так ли, эномарх Антикрат?

— Э-э… — Антикрат решительно не находил, что ответить. — Не могу знать, господин лохаг.

«Но догадываюсь», — говорил его мрачный взгляд.

— За ними гнались римляне, вот мы и решили, вернее, наш командир решил… — начал объяснять Пойкил, но Ламах взмахом руки оборвал его.

— Спасибо, рядовой. Можете идти. Оба. Вы дело сделали, остальное мы узнаем без вас. И ты, эномарх, тоже вернись на пост. Я позову тебя, если понадобится.

Оба охранника отдали честь и удалились. По тому, как поспешно они это сделали, Леонтиск понял, что лохаг Ламах пользуется весьма специфической славой. Антикрат отошел столь же быстро, хоть и не так охотно. Глянув на Энета, афинянин удивился выражению беззаботного спокойствия, написанному на его лице. Похоже, здоровяк считал, что все трудности позади. Идиот!

— Итак, молодые люди, у вас есть ровно тридцать слов, чтобы описать, в чем дело, — зловеще проговорил лохаг.

Леонтиска покоробил этот уничижительный прием: его обычно использовали учителя в агеле, чтобы приучить воспитанников коротко и ясно излагать свою мысль. Что он о себе вообразил, этот человек? Они — не кто-нибудь, а «спутники» самого Пирра.

Однако обиду пришлось проглотить. Сжато, стараясь не считать по детской привычке слова, молодой афинянин рассказал, что произошло. Ламах слушал молча, сверля его тяжелым взглядом.

— Итак, вы воспротивились законной попытке именитых иноземцев исполнить постановление эфора. Нанесли ущерб здоровью одного из этих иноземцев, — слова лохага падали как камни в медный таз.

Последние надежды Леонтиска на благополучное разрешение приключения улетучились. «Интересно, он сразу прикажет отвести нас к римлянам, или сначала подвергнет наказанию? — с тоской подумал он. — Плети… подземелье… что еще можно придумать, чтобы показать римлянам, что Священная Мора не имеет к случившемуся никакого отношения? А может, он велит Антикрату…» Афинянин бросил взгляд на бледного товарища, застывшего в отдалении. Прости, дружище, наверное, мы и тебя подвели…

— Напали на солдата Священной Моры, стоящего на посту. Нанесли ущерб имуществу государства Спартанского…

«Ладно, пусть будет подземелье. Опыт, клянусь богами, уже имеется. Все равно царевич нас вытащит. Рано или поздно».

— Вовлекли в свое преступление нескольких военнослужащих Священной Моры и собирались вовлечь еще как минимум одного, — лохаг напоминал судью, зачитывающего приговор. В какой-то степени так оно и было.

«Жаль Корониду, — внезапно вспомнил о девушке Леонтиск. — Опять я обманул ее, обещал придти, а сам…»

— Все эти поступки возмутительны и совершенно недопустимы, — продолжал Ламах. — Не знаю, какое взыскание наложат на вас римляне, но когда они возвратят вас спартанским властям, вас ждет трибунал и суровое наказание. Вы, надеюсь, это понимаете?

— Так точно, господин лохаг! — хором ответили «спутники». Леонтиск вздохнул. — Мы готовы принять наказание, каким бы оно ни было.

— Каким бы оно ни было! — передразнил лохаг. — Тебя, афинянин, скорее всего изгонят из города без права когда-либо вернуться. А ты, здоровячок, скорее всего, навсегда попрощаешься с военной службой и будешь зарабатывать на жизнь, куя подковы или таская тюки с кораблей на пристань. Вот чего вы добились своим ребяческим поведением.

Друзья стояли перед офицером. Бледные, растерянные и подавленные.

— И ради чего все это? — Ламах поджал губы, скрестил руки на груди. — Всего лишь желая досадить римлянам? И это стремление стоит того, чтобы поставить крест на своей дальнейшей жизни? Как это называется? Глупость? Щенячье бунтарство?

— Никак нет, господин лохаг, — Леонтиск поднял голову, чувствуя, как кровь прихлынула к щекам. — Это называется ненависть.

Ламах поглядел на него, долго и пронзительно. Затем кивнул каким-то своим мыслям и тихо проговорил: