Тонкие брови Лисистрата поднялись дугами.

— Помнится, еще недавно ты был совершенно уверен в профессиональных качествах этого человека…

— Я и сейчас в них не сомневаюсь, клянусь богами-олимпийцами, — поспешил уверить его собеседник. — Но миром правит случай, и самые изощренные планы порой терпят крах из-за нечаянных мелочей, предугадать которые не в силах даже мозг гения. Это относится и к нашему мастеру убийств. А сегодняшнее происшествие пошатнуло мою веру в его непогрешимость.

— Какое происшествие? — прищурил глаза Лисистрат. — Схватка на агоре? При чем здесь…

— Я имею в виду маленький мятеж в нашей военной школе, агеле, — небрежно проронил Анталкид, остро чувствуя свое превосходство перед этим напыщенным, самоуверенным, но страшно чужим в этом городе иноземцем. — Как, ты еще не слышал об этом происшествии?

И эфор, решивший ничего не скрывать от своих высоких друзей и покровителей, поведал македонянину о приключившейся в агеле истории. Сам Анталкид услышал о ней час назад из уст Мелеагра, имевшего собственные источники информации.

— Невероятно, — удивленно качая головой, проговорил Лисистрат, выслушав рассказ. — Эврипонтиды устраивают два мятежа в один день, а власти полиса и не собираются унять их. Чего вы ждете, пока они подведут тараны к воротам ваших особняков?

— Ах, не преувеличивай, добрый господин Лисистрат! — улыбнулся Анталкид, позволив себе расслабиться, откинувшись на ласковые подушки дивана. Продолжать борьбу с этим мягким чудовищем было невозможно. — Нет ничего проще, чем взять Пирра и всю его шайку под стражу, слава богам, натворил он достаточно. Но… тюрьма даст ему бо льшую безопасность, нежели свобода, ты не находишь?

Эфор хитро посмотрел на собеседника.

— Хм, интересно, — задумавшись, проговорил тот. — Развивая твою мысль, можно предположить, что те из высших магистратов города, кто не предпримет никаких действий против распоясавшегося царского сына, знает о заговоре или является его участником. Так?

— В точку! Нам остается только сидеть, наблюдать и делать выводы, — рассмеялся эфор.

Все еще продолжая размышлять, македонянин почесал бровь, затем поднялся, сделал несколько шагов по наборному полу.

— Но мы говорили об убийце. Итак, ты полагаешь, что он способен провалить дело? — вспомнил Лисистрат.

— Не он, а судьба. Она слепа, как Полифем, но разит без промаха, как Аполлон.

— Если она сразит убийцу, а не его жертв, нам, клянусь всеблагими богами, следует подстраховаться. В том, что касается вероятного возвращения из ссылки царя Павсания. Этого не должно произойти, как бы ни пошли дела у господина Горгила.

— Согласен, — подал голос эфор. — Неплохо, что мы знаем игру других, но не нужно забывать собственную.

— Итак, возвращаемся к подготовке синедриона геронтов. Ты обещал подготовить список враждебных и колеблющихся членов герусии…

«Ах ты, ослиная задница! — возмутился про себя Анталкид. — Я это обещал не тебе, а римлянину!» Но вслух сказал:

— Список со мной.

— Доставай, — приказал Лисистрат. — До заседания осталось два десятка дней. Прямо сейчас мы должны распределить всех сомнительных геронтов на эти двадцать вечеров. Естественно, на трапезы в компании консула Фульвия Нобилиора и моей.

«А ты не так уж безобиден, как мне показалось вначале. Нужно было догадаться, что Македония не пришлет представлять свои интересы кого попало. И как можно было так ошибиться, старею, что ли?» — с невольным уважением подумал эфор, вытаскивая из-за пазухи лист пергамента. Лисистрат решительно поставил на стол большой, на три фитиля, масляный светильник.

Две фигуры, долговязая македонца и расплывшаяся, словно надутый мех, спартанца, склонились над испещренным именами свитком. Пауки, толстый и тонкий, делали свое дело — ткали паутину.

(24 декабря 697)

Энергичные, морщинистые руки старого доктора Агамемнона ловко опустили в чан с едко пахнущим бальзамом очередной лоскут корпии, затем столь же ловко пристроили его рядом с предыдущими на истерзанную спину лежащего ничком мальчишки. Леонтиск взглянул на следившего за этими манипуляциями Пирра, что сидел с другой стороны кровати. Лик царевича, обращенный к распростертому на постели брату, выражал сдерживаемую ярость и му ку. Трудно было не понять того или другого.