А ты, Вовочка, про каково-то придурка Кибальчиша читаешь! Скоро станете, пацаны, пионерами, всем дуракам примеры. Потом вольетесь в сплоченные ряды ВЛКСМ. Потом... Юрка, племяш! Откуда на твоей октябрятской груди этот знак? Дети, заметьте, это не игрушечный значок, не октябрятский. Ты, Юрик, несмышленый иди-отик! Где ты его выменял? Мне такой значок в райкоме ВЛКСМ с комсомольским напутствием, а ты где взял?

Это знак, сиротинушки, не игрушка. Это первая ступенька к личному коммунизму, идиот! Стой, стой, тебе говорят! Ишь какой - на винте, как орден! Мне, Юрий Батькович, плевать, что ты его "по честному" выиграл. Не по чину такие значки носить, сопля казанская! Ладно, сиротинушки, вам пора бай-бай. За лекцию гонорара не прошу, но Владимир Арнольдович проголодался. Кто сколько не зажмет. Юрик, хватит хныкать, пошукай лучше по братским сусекам, я разрешаю.

Эх, сиротинушки вы мои, сколько книжной дряни в ваших бошках, господи! Надкусанное? Тащи надкусанное. Я человек не брезгливый. Я, пацаны, в молодости гусеницу - черную мохнатенькую раскрасавицу, - скушал на спор. За полтинник. Хлеб не надо, что-нибудь сладенькое, - печеньице, ириски!"

Любопытное зрелище, а впрочем, и жалкое одновременно представляли мы - подневольные малолетние слушатели с октябрятс-кими звездами на груди и в головах, расположившиеся в спальне кто где, замерзшие, как никогда послушные, примерно внимающие с незамутненным, наивным, восторженно октябрятским своим разумением и раскладом о добре и неправедности в этом волшебном огромном мире, в этом казенном по интернатскому расписанию мире.

Честное слово, всего, вроде, доставало в этих светлых и достаточно просторных интернатских корпусах.

И голодом не морили.

И форменной ученической и послешкольной одеждой и обувкой снабжали.

И торты по праздничным датам.

И новогодние балы с призами за лучшие костюмы.

И кружки по интересам.

И в близлежащий кинотеатр "Родина" выгуливали.

И пешие настоящие походы летние с кострами и купаниями.

И лечили в собственном медизоляторе.

И, разумеется, любимчики учителей среди нас отыскивались.

И настоящие авторитетные пацаны наводили свой праведный мальчишеский порядок среди мальчишеских междоусобиц:

И в обязательном порядке дрались с местными уличными заводилами и задирами.

Между собой старались драться все-таки реже, или же, чтобы испытать-проверить вновь поступившего. Вообще для новичков существовал свой неписаный довольно-таки суровый устав-закон - посвящение в интернатское братство. В старших классах варьировались свои уставы и отношения.

Меня же Бог в лице моей матушки, которая всегда была и есть моим товарищем и соратником, вызволил после четвертого года из казенных интернатских лап.

И потом, все эти неписаные уставы в достаточной мере традиционны, консервативны.

Они почти в нетронутом виде переходят из одного поколения и столетия в другое, вроде бы, на первый взгляд, более совершенное, гуманистическое, общечеловеческое.

А вспомнишь купринских кадетиков, их живописные мальчу-говые драмы, потехи и утехи, ей-богу же, ничего не изменилось. А, впрочем, в некоторых поганых делишках и шалостях нынешние многочисленные приютские демократические бурсачки за пояс любого и "стенькина", и купринского "злодея" заткнут и не поморщатся...

В те, младенческие интернатские зимы нелегальным путем (дозволяли показ исключительно для старшеклассной публики, вечером, в учебном корпусе, в спортзале) я ухитрился познакомиться с Купой-Купычем, с Мамочкой, с Халдеями и бесстрашным, несгибаемым Викниксором-Юрским.

Через какое-то время прочел взахлеб и саму чудесную книжку про республику ШКИД, которую, оказывается, так здорово сочинили сами бывшие шкидовцы, питомцы необыкновенной школы-колонии для малолетних беспризорных, сирот и шелапутных бродяг.

И эти шкидовцы, бывшие беспризорные уличные малокалиберные воители и эти, казенные императорские купринские в шинелишках с боевыми палашиками кадетики нынче в моей взрослой, родительской душе будят странную припрятываемую от чужих, грубоватых глаз струну, касаясь которой - читая и вглядываясь в нынешнюю российскую статистику о многотысячных беспризорных ребятишках, приютах, детдомах, интернатах, - я зачем-то вспоминаю, восстанавливаю разрозненные осколки своей все-таки ненастоящей, чрезвычайно краткой сопливой сиротской интернатской младости.

И эти цветные картинки-осколки, в которых вижу себя тогдашнего, еще не успевшего заматереть в бурсачьей коллективности, с ее вековыми казарменными обычаями, - вижу себя с жалостливым (к себе и другим еще менее защищенным) сердцем и душевной же отходчивостью, незлобивостью и превыше всего ценящего уединенность, впрочем, всегда такую малодоступную, всегда ускользающую, и, походя, по праву сильного нарушаемую воспитателем с казенным холодным любопытством интересующимся видом притихшего мечтателя-фантазера где-нибудь в укроме, а чаще всего нарушаемую неугомонной ребятней, зовущей составить компанию...