Я понимаю, к чему он клонит. В выкупе нет смысла. Что я себе воображаю: что Микки три года провела где-то, прикованная цепью к батарее? Это невероятно. Она не сидит в какой-то комнате в кресле, болтая ногами и дожидаясь, пока ее спасут.

Джо все еще говорит:

– Есть еще один вопрос. Если Микки до сих пор жива, нужно понять, хочет ли она вернуться домой. Для семилетнего ребенка три года – огромный срок. Она могла привязаться к другим людям, найти новую семью.

– Но она же написала письмо!

– Какое письмо?

Это похоже на резкий порыв ветра. Я помню! Открытка и детский почерк – написано большими буквами. Я могу процитировать.

В это мгновение мне даже хочется обнять Джо. Господи, как здорово помнить! Это лучше морфина.

– Что вы сделали с открыткой? – спрашивает он.

– Отнес на анализ.

– Куда?

– В частную лабораторию.

Я представляю себе, как открытку кладут под стекло и тщательно изучают при помощи особой машины – спектрального видеосканера. Данный анализ может показать, был ли изменен почерк и какими чернилами пользовался писавший.

– Почерк был похож на детский.

– Вы не очень уверенно это говорите.

– А я и не уверен.

Я помню, как графолог объяснил мне, что большинство детей выводят в букве «R» вертикальную линию выше окружности. На открытке этого не было. Дети также пишут «Е» с горизонтальными линиями одинаковой длины. И перечеркивают заглавную «J», тогда как взрослые этого не делают.

Но основные выводы можно было сделать из расположения строчек. Дети с трудом пишут на нелинованной бумаге. Строчки у них получаются неровными. И, поскольку дети не могут рассчитать, сколько им потребуется места, то строчки у них обычно загибаются вниз и буквы к концу текста становятся меньше. Строчки в этом письме были идеально ровными.

– Значит, его написал не ребенок? – спрашивает Джо.

– Нет.

У меня вдруг начинает щемить сердце. Джо пытается удержать мое внимание на предмете разговора.

– А как насчет волос?

– Их было шесть.

– Там были указания, как передать выкуп?

– Нет.

– Значит, должны были поступить другие письма или телефонные звонки.

– Звучит правдоподобно.

Джо все еще водит карандашом по блокноту, рисуя спираль с темным центром.

– Свертки с бриллиантами были водонепроницаемы и предназначены для перемещения по воде. Оранжевый полиэтилен делал их заметными в темноте. Почему было четыре одинаковых свертка?

– Не знаю. Может, было четыре похитителя?

– Они могли бы поделить их потом.

– У вас есть предположение?

– Думаю, свертки должны были куда-то поместиться… или через что-то проплыть.

– Что-то вроде трубы?

– Да.

Я обессилен, но воодушевлен. У меня словно открылись глаза, и впереди начал мерцать свет.

– Можете расслабиться, – говорит Джо. – Вы хорошо поработали.

– Я вспомнил открытку.

– Да, и что же?

– В ней упоминалась копилка Микки. Даже была указана точная сумма. Это мог знать только кто-то, близко знакомый с Микки и Рэйчел.

– Правдоподобная деталь.

– Но этого недостаточно.

– Наберитесь терпения.

В Лондоне есть три частные лаборатории, в которых проводятся генетические исследования. Крупнейшая из них – корпорация «Генетех» на Харли-стрит. В холле гранитная стойка, кожаные кресла и плакат в рамке: «Верните себе покой – установите отцовство». Не оксюморон ли это?

Над стойкой возвышается девушка с растрепанными волосами и безучастным лицом. Ее облик дополняют жемчужные серьги в сочетании с пластмассовой зажигалкой, засунутой за тесемку бюстгальтера.

– Добро пожаловать в «Генетех». Чем могу помочь?

– Вы меня помните?

Она недоуменно моргает:

– Э-э… Ну, не думаю. А вы здесь уже были?

– Я надеялся, что вы мне подскажете. Может, я был здесь около месяца назад.

– Вы заказывали тест?

– Думаю, да.

Она и глазом не моргнула. Я мог бы попросить установить отцовство принца Уильяма, и она все равно продолжала бы вести себя как ни в чем не бывало. Она спрашивает мое имя и стучит пальцами по клавиатуре.

– Это было полицейское расследование?