Торжественная трапеза тем временем продолжалась. Гуриг и Лаюки получили добавку и продолжали уписывать за обе щеки серую кашицу. Ведьма встретила нас тревожным взглядом, но Моти немедленно уселся рядом с нею, накрыл ладонью смуглую узкую лапку, принялся любезничать, так что ей стало не до меня. Я занял свое место и принялся изучать обстановку.

Немного понаблюдав за присутствующими, я окончательно понял, что от мысли о розыгрыше надо отказаться, сколь бы привлекательной она мне ни казалось. Спутники мои были совсем плохи. Гуриг продолжал восторженно лепетать что-то о доме, который мы все якобы обрели, а Магистр Моти, кажется, вовсе забыл о нашем присутствии: теперь он изливал на муримахскую ведьму какие-то лирические откровения; та помалкивала, но слушала с явным удовольствием. Леди Лаюки имела пришибленный вид; мерзкую кашу сливочным тангом не называла, зато уважительно величала «паштетом», якобы изготовленном по рецепту ее собственной прабабушки. Плохо, конечно, что я слишком недолго знал своих спутников и не мог определить, какие отклонения от нормы для них более-менее в порядке вещей, а когда надо начинать бить тревогу. Впрочем, даже моего скудного житейского опыта хватило, чтобы понять: все они ведут себя как идиоты – бедные, околдованные, привороженные идиоты.

Ага! Именно что привороженные.

Не зря, ох не зря отказался я от компота. Похоже, опоили нашу компанию каким-то ядреным приворотным зельем, от которого склизкая каша изысканным лакомством кажется, а убогая лачуга – родным домом. Вернее, дворцом. На меньшее мы, надо полагать, не согласны… Что касается Магистра Моти, он еще и любовную лихорадку подцепил; впрочем, это как раз могло случиться и без ворожбы: ведьмочка-то действительно хороша. В отличие от каши и всего остального.

Чем дольше я сидел в их компании, тем яснее осознавал ужас нашего положения. Если бы такое произошло, скажем, с кем-то из моих приятелей во время отпуска, я бы решил, что дело плохо, но поправить его проще простого: уменьшить живого человека, спрятать его в пригоршню, между большим и указательным пальцем, и унести в таком виде хоть на край земли – это для меня пара пустяков. А уж пациента к знахарю доставить таким образом – милое дело, не о чем и говорить.

Но я путешествовал по Муримаху не с друзьями-приятелями, а с Его Величеством Гуригом Восьмым, который прибыл сюда для исполнения какой-то невнятной и, кажется, очень важной миссии; на колдовство был наложен строжайший запрет, нарушение которого, если я все правильно понял, грозило Соединенному Королевству тайфунами, наводнениями, ураганами и прочими крупномасштабными неприятностями. Рисковать не хотелось. В таких обстоятельствах я даже зов Джуффину отправить не смел. В то время я шагу сделать не мог без его совета, но тут решил: придется пока обходиться собственным слабым умишком. В утешение я пообещал себе: если обнаружится, что иного выхода нету, махну на все рукой и… Но пока придется подождать. Вдруг уже к утру ребята придут в себя, без дополнительных усилий? Хорош я буду в таком случае со своими дурацкими чудесами…

Надежды мои были подкреплены житейским опытом. Теоретически, в идеале, приворотные зелья должны бы поражать жертву на всю жизнь, но я знал: на практике обычно оказывается, что срок их действия – несколько часов, в худшем случае – сутки. Все дело, как я понимаю, в Кодексе Хрембера: без применения запрещенных заклинаний ничего кроме слабого любовного «компота» не сваришь, а в Холоми сидеть не так уж много охотников даже среди влюбленных.

Размышляя об этом, я терпеливо дождался конца ужина. Гуриг произнес прочувствованную речь о сладком ночлеге под родным кровом и рухнул на травяной тюфяк у стены. Лаюки, растеряно озираясь по сторонам, встала из-за стола и уселась у ног своего повелителя. Магистр Моти подхватил ведьму под локоток и направился к выходу; по пути он дружески мне подмигнул, шепнул: «Держись, сэр Макс, все будет хорошо» – и увлек даму сердца в благоухающую тьму сада.

Я решил воспользоваться моментом и поговорить с Лаюки. Весь вечер она была сама не своя, время от времени разговоры об «обретенном доме» вызывали у нее некоторое удивление, она даже возражать пару раз пыталась – на мой вкус, чересчур нерешительно, но все-таки! К тому времени я как раз вспомнил, что «компота» она выпила куда меньше, чем Гуриг и Моти, только попробовала, нет ли там отравы, и все. Может быть, поэтому?…

Словом, это железо следовало сперва ковать, а уж потом разбираться, насколько оно горячо. Хуже-то, пожалуй, не будет.

Нам бы с тобой поболтать, леди Лаюки, – приветливо сказал я, усаживаясь рядом с нею на пол, у ног спящего короля.

– О чем? – вяло спросила она. – Об очередной любовной интрижке Моти? Ну так меня этим давно нельзя удивить. Стоит ему выйти за порог Иафаха, и первая же красотка может начать вить из него веревки. Иногда это затягивается надолго, дня на три. Но обычно одного вечера бывает вполне достаточно. Так что…

Я признаться, сперва оторопел от неожиданности, но быстро взял себя в руки.

– Да пусть себе делает что хочет. Я о другом тебя собираюсь спросить.

– О чем? – теперь она глядела на меня настороженно, исподлобья.

Я не знал, как начать, но собрался с духом и выпалил:

– Пожалуйста, посмотри по сторонам и скажи мне: что ты видишь?

Реакция ее оказалась для меня полной неожиданностью. Огромная Лаюки сжалась в комочек – так, что на какое-то мгновение действительно показалась мне крошечной девочкой, – шмыгнула носом и спросила:

– Так ты заметил, да?

Я решил, что обрел единомышленника, чуть не умер от радости и облегчения и уже собирался заключить ее в объятия, но тут она упавшим голосом закончила:

– Ты заметил, что со мной не все в порядке?

Я понял, что объяснение предстоит долгое, мучительное и не факт, что результативное. Но попробовать в любом случае стоило. Я набрал побольше воздуха в легкие и начал:

– Я заметил, что не все в порядке, но не с тобой. Вернее не только с тобой. Как я понимаю, все было хорошо, пока мы не пошли купаться. Потом стало очень скверно. Хуже некуда, честно говоря.