– Туда, куда с детства рвался всем сердцем, не умея даже сформулировать это смутное, но страстное желание! – подхватил Магистр Моти.

Лаюки поглядела на них, как мне показалось, с некоторым сомнением, но почти сразу заулыбалась и кивнула, соглашаясь.

Я чуть со стула не рухнул от таких речей, но решил держать марку, не выдавать смятения, пока не пойму, что тут у них происходит. Скорее всего, сговорились разыграть меня, как мальчишку, с них станется. Интересно, как они запоют, если я мгновенно включусь в игру? Не так уж это трудно: надо просто ничему не удивляться и соглашаться со всем, что они скажут. Изобразить, что я в восторге от каши, было бы куда труднее, но тут я и пытаться не стал. А поддержать безумный диалог о возвращении домой – не проблема, это мы всегда пожалуйста!

– Известное дело, -вдохновленно вступил я, – дом – это вовсе не то место, где ты родился. Память обычно не хранит сведений о нашем истинном доме, но инстинкт велит нам пускаться на его поиски, порой задолго до того, как мы научимся ходить. Что это за место такое – «наш дом», никто не знает и не может знать, поэтому приходиться довольствоваться невнятными догадками, которые только уводят нас от истины. У большинства живых существ от рождения нет дома, зато есть восхитительные сны, тайные грезы наяву, первые смутные желания, для формулировки которых еще не хватает слов, – вот и учимся рыдать о несбывшемся, прежде чем узнаем, что это такое… Между прочим, все младенцы ревут о своем несбывшимся, пока их родители думают, будто виной всему мокрая пеленка. А вы не знали?…

– Как же хорошо вы говорите, сэр Макс, -пригорюнился Гуриг. И тут же встрепенулся: – Но иногда оказывается, что наш дом вовсе не смутный отблеск потустороннего зарева, а именно то место, где мы родились. Другое дело, что можно прожить целую жизнь и не успеть этого понять… Но мне повезло: я наконец ясно вижу, что этот дворец и есть мой дом. Настоящий, тот самый сокровенный дом, о котором вы говорили. Иного дома, кроме этого дворца, – Король величественно обвел рукой ведьмину лачугу, словно бы призывая присутствующих разделить его восторг, – у меня нет. Да и не нужно.

«Ага, значит, это у нас теперь „дворец“, – подумал я – Ну-ну, ничего себе сценарий! По крайней мере, теперь уже точно ясно, что меня разыгрывают. Что ж, главное – не сдаваться». Поэтому вслух я сказал:

– Да, конечно, бывают и такие счастливые совпадения. Но очень, очень редко.

– Но это же не… – начала было леди Лаюки, потом махнула рукой и замолчала. Вид у нее, надо сказать, был совершенно обескураженный. То ли она была не заговорщицей, а такой же жертвой розыгрыша, как и я, то ли… Впрочем, иных внятных версий у меня пока не было, только смутное беспокойство.

– Дом, – мечтательно вздохнул Магистр Моти. – Наконец-то мы дома! Как бы я хотел никогда больше не покидать этот великолепный дворец ни на день, ни на час…

– И не покинешь, – заверил его Гуриг. – И я тоже его не покину. Зачем? От добра добра, как говорится, не ищут.

Еще четверть часа Гуриг и Моти стройным дуэтом исполняли импровизированный гимн ведьминой лачуге, которую упорно величали «дворцом» и своим «сокровенным домом». Когда один умолкал, чтобы отдать должное кошмарному угощению, второй тут же подхватывал эстафету. Лаюки, напротив, помалкивала, только флегматично кивала, не поднимая глаз; вид она имела предельно рассеянный и даже растерянный. Зато хозяйка наша перестала хмуриться, теперь она светилась от удовольствия и застенчиво теребила бахрому ветхой скатерти; в конце концов я засомневался: уж не она ли главная жертва розыгрыша? Если так, это жестоко.

И вообще шутка, на мой вкус, чересчур затянулась. Она с самого начала показалась мне совершенно бездарной, а теперь я с трудом сдерживал желание грубо оборвать своих спутников. От скандала их, честно говоря, спасла только корона Гурига: до сих пор я еще ни разу не ссорился с абсолютными монархами, а потому в последний момент оробел. Решил не наносить Его Величеству публичных оскорблений, а уладить дело путем переговоров с Магистром Моти. Если уж он головой отвечает перед Орденом Семилистника за благополучный исход нашей экспедиции, пусть теперь потрудится установить дипломатические отношения со мной – для начала. Ибо всему есть предел, а уж моему терпению тем более.

Безмолвная речь находилась под запретом, поэтому поговорить с Моти прямо сейчас, не вставая из-за стола, я не мог. Но это меня не остановило.

– Не могу найти свое курево, – сказал я ему. – И кажется мне, что с утра я сунул кисет в твой рюкзак. А рыться в чужих вещах совершенно не выношу, просто не могу себя заставить. Пойдем, поищем вместе, ладно?

Он изрядно удивился, напомнил мне, что вещи у нас распределены по рюкзакам хаотически, лишь бы нести удобно было, а потому и деликатничать нечего. Я это и сам прекрасно понимал, просто не сумел быстро выдумать менее идиотский предлог для уединения. К счастью, Магистр Моти решил, что с придурками, типа меня, проще соглашаться, чем спорить, и вышел за мной в сени, где стояла наша поклажа. Взялся было развязывать тесемки своего рюкзака, но я его остановил.

– Не нужно ничего искать. На самом деле я просто хотел поговорить наедине. Трудно без безмолвной речи, не понимаю, как я раньше без нее обходился…

– Поговорить? Со мной? Наедине, по секрету? Как интересно!

В голосе его явственно звучал сарказм, но вид парень имел скорее удивленный, чем ехидный. Как будто он искренне считал, что все в порядке и нам нечего обсуждать.

– Да не то чтобы очень интересно, – мрачно сказал я. – Собственно, все, что я хотел сказать: кончайте издеваться. Будем считать, что вы с Гуригом успешно меня разыграли. Можете с чистой совестью поднимать меня на смех. Да хоть статью об этом в «Королевском голосе» печатайте, когда вернемся. Но сейчас, пожалуйста, хватит. Я нервничаю. Не нравится мне ваша шутка.