Карен посмотрела в сторону аллеи, и голос ее почти совсем пропал.

— А не могли они подобрать для больницы более отвратительного места?

— Нет, наверное.

В глазах Карен застыла боль, хотя они по-прежнему казались непроницаемыми.

— Послушай, ты разговаривал с Четом об этих... несообразностях в деле?

— Да.

— И ты представляешь, что они могут означать?

— За ними стоит тот факт, что Мартин намерен обвинить меня и мою дочь в преступлении, которого мы не совершали.

— Это так. Но ты отстаешь на один шаг, Рассел. Ты представляешь себе, что все это означает в практическом смысле?

Я не смог представить себе, но невольно подумал о том, что Карен увидела отснятую Мартином пленку про меня и Элис Фульц. Хотя какую пользу из этого мог извлечь Пэриш, если бы обнародовал ее именно сейчас, я не представлял.

— Пока не знаю, как реагировать на действия Мартина, — сказал я.

— Рассел, я скажу тебе. Ты знаешь какого-нибудь хорошего адвоката по уголовным делам?

— Да.

— Найми его.

Эта плохая, но, по-видимому, неизбежная идея, казалось, явилась ко мне из какого-то дальнего уголка моего сознания.

— Ты думаешь, Пэриш собирается передать дело окружному прокурору?

— Рассел, он уже сделал это.

Я просидел с Изабеллой все три часа, пока она спала.

Пока я смотрел на ее распухшее лицо, на некогда очаровательную, а сейчас обмотанную марлей головку, на пластиковую кислородную маску, пересекающую рот и нос, я лишь дивился тому, как далеко смогла зайти эта женщина, под какую угрозу поставлена и каким пыткам подверглась ее плоть, как предала ее жизнь.

Позади себя я услышал шорох шагов, решил, что зашла медсестра, но, обернувшись, увидел ее, ту, что искала меня, женщину со скорбным взглядом темных глаз, увидел Тину Шарп из «Эквитебл».

— Мы можем поговорить?

— Давайте выйдем, — сказал я.

Пахла Тина Шарп неприятными духами. В руке держала сумочку. Глаза у нее были чуть навыкате, бесцветные и невыразительные.

— Извините, что приходится отлавливать вас подобным образом, — сказала она. — Но вы не ответили ни на мои звонки, ни на мое письмо.

— Я не мог.

— Я понимаю. Мне хотелось лишь проинформировать вас о том, что только что сделанная вашей жене операция не может быть оплачена страховкой.

— Почему же, страховка как раз полностью покрывает ее.

— Нет. Мистер Монро, как вам известно, мы не можем покрыть расходы по вживлению радиоактивных изотопов, поскольку это не входит в число санкционированных нами процедур. В соответствии с нашим контрактом мы также не можем покрыть издержки, являющиеся результатом специфической косметической или непредусмотренной страховкой хирургии. Увы, сегодняшняя операция как раз подпадает под данную категорию.

— Иными словами, я залетаю еще на восемьдесят штук?

— Боюсь, мистер Монро, сумма приближается скорее к ста тысячам. Я не думала, что вы решитесь на операцию, не узнав, на какую сумму вы можете рассчитывать. Если бы связались со мной заранее, это не стало бы для вас таким потрясением, какое, я знаю, постигло вас сейчас. Во всяком случае, я пыталась связаться...

Я посмотрел на Тину Шарп. А ведь она могла бы быть и, возможно, была чьей-то матерью. И — дочерью.

— Ну что ж, — сказал я. — В последнее время я пережил немало потрясений. Спасибо, что пришли.

Она протянула мне руку, которую я пожал. Рука эта была суха и холодна.

— Мне очень жаль, мистер Монро. Уверена, наша организация постарается согласовать с вами способы возмещения понесенных расходов, которые удовлетворят обе стороны.

— Спасибо, мисс Шарп. В столь трудный час ваш приход пролил истинный бальзам на мою душу.

— Мне очень хотелось бы, чтобы «Эквитебл» все же смог поддержать вас, — сказала она. — Извините, что это оказалось не так.

Она повернулась и пошла по холлу к лифтам.

Вернувшись к Иззи, я сел на стул и уставился на фотографию в рамке, которую Иззи возила с собой по больницам, считая: она приносит удачу! Фотография стояла на тумбочке, прислоненная к цветам, принесенным Теодором. Это всего лишь любительский снимок, хотя цвета получились яркие, а сама Иззи была заснята в тот самый момент, когда смотрела прямо в объектив, как бы разглядывая фотографа из-под черных завитков волос и рубчатых полей своей широкой черной шляпы.

Ее шея и плечи — в платье без бретелек — обнажены. Улыбка — сдержанная, спокойная, уверенная. Зубы не видны, хотя уголки губ радостно приподняты, а глаза — для любого, кто знает Изабеллу, и в этом я готов поклясться — отражают такое глубокое удовлетворение жизнью, какое может исходить лишь из глубин сердца.