Проглотив завтрак, заперся в туалете, выбросил из себя лишнее, ополоснул холодной водой лицо. В комнате ожидания отыскал свободное кресло и уселся в него, прислонившись затылком к стене.

Возникло такое ощущение, будто из меня вынули какую-то жизненно важную, бесценную часть, и часть эта, по всей вероятности, никогда не вернется в меня. Я задумался над тем, как могут сорок лет жизни вот так, неожиданно, резко сжаться до размеров урока. Закрыл глаза, прочитал молитву, окончательно утратил ход мыслей и наконец заснул. Во сне — коротком и четком, как воспоминание, — я подошел к столу, спрятанному под па-лапой на самом краю апельсиновой рощи, за которым сидела Изабелла. Она подняла ко мне свое лицо и зашевелила губами, но не сумела издать ни звука.

Через шесть часов в приемной появился Пол Нессон и направился в нашу сторону.

Он выглядел спокойным, сдержанным и, как ни странно, стал словно ниже ростом. На нем все еще были бледно-зеленые штаны, а каждый башмак утопал в зеленом пластиковом мокасине, завязанном наверху наподобие банной шапочки. Он слабо улыбнулся нам.

— Она держится молодцом. Все прошло отлично.

— Много вы из нее вынули?

— Все, что смог. По периметру опухоли располагаются жизнеспособные клетки мозга, поэтому я затронул только сердцевину — омертвевшие ткани.

— Сколько от опухоли осталось?

— Пока трудно сказать. Эти астроцитомы растут очень медленно и совсем помалу. Они чем-то похожи на корни сорняков. Через день-два мы сможем обсудить кое-какие новые методы лечения.

В разговоре возникла пауза, во время которой я заметил в глазах Пола Нессона полнейшее отупение от охватившей его усталости.

Коррин высморкалась в бумажную салфетку, откашлялась и спросила:

— Долго все это будет продолжаться?

— Пока можно лишь строить предположения, а потому сейчас я не хотел бы касаться этой темы. Эта разновидность опухоли вообще ведет себя крайне непредсказуемо — то ускоряет свое развитие, то как бы замирает, то снова ускоряет.

— Были у вас случаи, когда опухоли полностью исчезали? — спросил Джо.

— Нет. А теперь Изабелла около часа проведет в послеоперационной палате, потом я хотел бы поместить ее в реанимацию. Через пару часов она сможет сказать вам несколько слов. Ну а после этого, как я полагаю, вы тоже сможете немного передохнуть.

— Спасибо вам, — сказал я.

— Пожалуйста, — ответил Нессон, после чего снова исчез за двойными дверями.

На голове Изабеллы была громадная марлевая повязка, очень похожая на тюрбан. Оба глаза распухли, причем под левым уже появился фиолетовый отек. Ее все еще подпитывали кислородом — через вставленную в нос пластиковую трубочку.

Она не сразу узнала меня.

Характеристики жизнедеятельности организма выводились на экран стоявшего в углу монитора.

Я прижался щекой к ее щеке и прислушался к дыханию.

— Ты даже не поверишь, — сказала она, когда наконец пришла немного в себя. Ее голос был тих, но слова она произносила четко. — Я уже начинаю поправляться. Мне снилось это, когда я была под... что они вынули все плохое... гадость... из меня. Со мной все будет о'кей. Ни заикания, ни оговорок.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я так рада... что ты пришел.

— Ты все еще моя маленькая?

— Я буду твоей маленькой, пока... пока... ты... будешь хотеть меня.

— А как насчет того, чтобы навсегда?

— Навсегда... звучит очень даже мило.

Несмотря на то что я был измучен, у меня хватило сил удивиться, когда в больничном холле я увидел Карен Шульц. Ее каблуки громко процокали по плиткам пола, и она мгновенно высмотрела меня в напряженно тихой группе людей прежде, чем я осознал, что это она.

Она коротко улыбнулась всем, пожала каждому руку, когда я представил ее, и сразу устремила свои усталые глаза на меня.

— Рассел, мы можем поговорить?

Я вышел с ней на улицу.

Термометр в аллее на противоположной стороне улицы показывал девяносто градусов. Хрупкая женщина толкала перед собой вверх по склону — к башне — инвалидное кресло с крупным мужчиной, и кресло это двигалось зигзагами.

— Ну как она?

— Отлично. Они удалили большую часть опухоли.

— О Рассел, как же я рада слышать это! — Она смахнула со щеки слезу и отвернулась, стала смотреть на шоссе. — Я никогда не знаю, что надо делать в... ситуациях, подобных этой, — сказала она смущенно.

— Хорошо, что пришла. Хочешь, можешь оставить цветы или записку.

— Нет. Я пришла по делу. — Она обхватила себя руками и двинулась в дальний конец дворика, где находился сломанный лифт для инвалидных кресел — заброшенный и до сих пор не отремонтированный.

В ожидании, когда она заговорит, я закурил.

— Смотри, — сказала она, повернувшись ко мне. В ярком послеполуденном свете Карен выглядела лет на сто. — Я была... жизнь... порой полна компромиссов. Я всего лишь одинокая девушка, которая нуждается в своей работе и любит свою работу. И если я даже время от времени спорю с Винтерсом по поводу его решений, то в конце концов он именно за это и платит мне. Я хочу сказать, никогда ничего я не делаю против кого-либо в нашем управлении. Я люблю наше управление и считаю, мы не даром едим свой хлеб, мы занимаемся нужным делом. Но...