Армигер оделся и задул свечу, которая была сейчас роскошью. За время, проведенное во дворце, он чаще слышал плач, чем смех. В этом не было ничего необычного. Однако, сам не понимая почему, Армигер нерешительно пошел к двери.

Она беззвучно открылась в утопавший во-мгле коридор. Окна по обоим концам коридора света не давали, лишь составляли контраст с темнотой внутри.

На минуту Армигер застыл, ослепнув, как любой человек, и удивляясь собственной беспомощности. Затем он вспомнил и начал крутить частоту зрения вверх и вниз, пока не нашел длину волны, при которой он мог видеть. Несколько месяцев назад это произошло бы автоматически. Армигер, нахмурившись, огляделся вокруг в поиска источника звука.

Женщина сидела на полу посреди коридора. Она баюкала кого-то. лежавшего у нее на коленях. Может, ребенка? Армигер открыл было рот, собираясь спросить, но передумал и осторожно кашлянул.

Женщина вздрогнула и подняла голову.

–  Кто здесь?

Средних лет, степенная и дородная, в крестьянском платье. Странно, что она оказалась в этой части дворца… Нет, скорее странно то, что эти залы еще не превратили в казармы.

–  Я услышал ваш плач, - сказал Армигер.
– Вы ранены? Так бы он спросил мужчину. Он не знал, какие вопросы задавать плачущей женщине. Но она кивнула.

–  Моя рука, - прошептала она, показав вниз.
– Она сломана. И, словно это признание было для нее больнее самого перелома, зарыдала еще сильнее.

Армигер встал возле нее на колени.

–  Вас кто-нибудь осматривал?

–  Нет.

–  Дайте я посмотрю.

Он нежно коснулся ее локтя. Женщина поморщилась. Армигер осторожно нащупал перелом, открытый, в области предплечья. Кости немного разошлись в стороны. Их необходимо было зафиксировать. Армигер так и сказал пострадавшей.

–  А вы можете?
– спросила она.
– Да.

На плечи женщины была наброшена старая рваная шаль.

–  Я перевяжу вам руку шалью. Одну минутку. Требовалось наложить шину. Мебели здесь не осталось совершенно, однако стены были отделаны деревянными панелями. Армигер нащупал конец одной из панелей и несколькими быстрыми рывками отодрал от стены дощечку. Она отломалась со стоном, словно заблудшая душа.

Ни о чем не предупреждая, Армигер взял незнакомку за руку и потянул вперед. Женщина ахнула… но все уже было кончено, она не успела даже толком испугаться или почувствовать боль. Армигер приложил к руке дощечку и проворно замотал ее шалью. А потом подвесил руку на перевязь.

–  Почему вы раньше ее не перевязали?

Судя по опухоли, женщина сломала руку еще днем.

–  Я не должна была сюда приходить.

–  Я не об этом спрашиваю.

–  Да, конечно. Видите ли, все из-за солдат. Некоторые из них ранены, причем тяжело, и людей, чтобы ухаживать за ними, не хватает. Я… я пошла туда, но там был человек с развороченным животом, он умирал, и медики не могли его оставить. А у другого были обожжены глаза. Я стояла в дверях, а им всем было так плохо… Я просто не решилась войти туда со своим дурацким переломом…

Она зарыдала, вцепившись в Армигера здоровой рукой. То, что Армигер сказал, не было вызвано желанием утешить ее. Просто он знал это по опыту.

–  Солдаты с радостью уступили бы свои кровати женщине.

–  Да, и я ненавижу их за это.
– Женщина оттолкнула его.
– Мужчин заставляет жертвовать собой высокомерие, а не сострадание!

Армигер в смущении сел на пол.

–  Как ты попала сюда?
– спросил он наконец.

–  Я подруга одной из горничных.. Она предложила приютить меня, когда пришли солдаты. Я не знала, куда мне деться. Я не могла вернуться к ней и сказать, что не пошла в лазарет.

Армигер знал, что комната рядом с их спальней пустует.

–  Пошли!

Он помог ей встать и провел в комнату. Лампы освещали кровать под балдахином, шкафчики и красивые золотистые шторы.

–  Я не могу здесь спать!
– возмущенно сказала женщина.

–  Еще как можешь.

–  Но утром… если королева узнает…

–  Если тебя кто спросит, скажешь, Армигер разрешил. Спокойной ночи.

Не сказав больше ни слова, он закрыл двери, бросив последний взгляд на женщину, которая в нерешительности стояла посреди спальни.

Армигер остановился за дверью, скрестив на груди руки. Наконец стало слышно, как она залезла на кровать. Только тогда он повернулся и пошел к лестнице.

Конюшню приспособили под лазарет. Мужчины стонали или плакали, не скрывая слез. Кто-то за занавеской пронзительно вскрикивал в нескончаемой агонии. Остальные не могли уснуть из-за шума, хотя большинство раненых лежали на соломе очень тихо. Глаза их были закрыты, а грудь еле заметно вздымалась и опадала в такт дыханию.

За ранеными ухаживали человек двадцать мужчин и женщин. Похоже, они не спали несколько суток.