С Эвелиной я познакомилась вскоре после того, как Аль исчез, оставив непонятную, глупую записку. Контракт к тому времени закончился, я работала сестрой милосердия в госпитале Сан-Исидро, знаете - из категории "Все для ваших любимцев"? Ее привезли к нам на длинной черной машине с затененными окнами. Ножевые ранения были очень странными для зверушки. Впрочем, люди из Зоопсихологического Центра объяснили, что Эвелина не совсем обезьяна. Действительно, глаза у нее, как у человека, да и разум тоже. И умеет она очень многое. Бедняга так ко мне привязалась... Когда за ней приехали - кричала, отбивалась, плакала. Через три дня меня пригласили в Звездный Дом и разложили все по полочкам. Так я и стала секретарем президента ДКГ, а главное - нянькой, воспитательницей, подругой и старшей сестрой сверхтелохранителя Большого Босса.

***

...Аль позвонил мне и сказал, что завтра снова будет в Ялте. Мы договорились встретиться. Может быть, я не очень умна, но еще с того вечера знала, что он обязательно позвонит. И что больше мы уже не расстанемся.

Три года я ни к одной встрече не готовилась так, как в этот день. Прохожие оглядывались на меня чаще обычного; мужчины присвистывали, бабы шипели. Дверь номера была полуоткрыта, и я вошла без стука. Аля в комнате не было, а перед зеркалом разминался какой-то смуглый паренек в шароварах. Я вышла, посмотрела номер апартаментов и зашла снова. В комнате, оказывается, были двое. Парнишка, по-прежнему, у зеркала, а в кресле развалился лысоватый полненький человечек в халате с драконами. Он внимательно изучал свежий выпуск "Радостей Копенгагена". Увидев меня, лысенький засуетился, уронил куда-то журнальчик, встал и довольно изящно шаркнул ножкой:

– Какая приятная неожиданность!

Тут я его узнала. Вчера, в холле "Ореанды", он истошно кричал, что как ветеран земной сцены имеет все права расположить своего артиста именно на девятнадцатом этаже. Я спросила, где Аль. Они ничего не знали: парнишка только сегодня въехал в освободившийся номер. Извинившись, я вышла.

В баре прохладно и пусто. Вот и опять я - одна. Как три года назад. Совсем одна. Аль... не хочу называть тебя подлецом. Но как еще? Три года назад - и теперь... Трус, трус, трус. "Что у вас есть покрепче? "Билли"? Нет, лучше водки..." Тепло разливается по телу, в голове гудит. Зал понемногу заполняется. "Вот теперь, пожалуй, "билли". Двойной!" Я смотрю в полумрак: там смеются, танцуют, жмутся друг к другу... Карлики, вы знаете, что такое любовь? Где вам... Аль! Карлик, трус, пигмей... "Еще двойной "билли"!" В зале темнеет. Перед моим столиком качаются два... нет, один гном, мерзкий, носатый ли-ли-пут. Откуда-то издалека доносятся слова:

– Вставай, красотка. Йошко Бабуа будет с тобой танцевать!

Уйди, карлик... не хочу... не хочу...

– Я - Бабуа!

Становится совсем тихо. Все чего-то ждут. Отпусти руку, мне больно!

– Дэвочка, музыка ждет!

– Я никуда не пойду!!!
– кричу изо всех сил.

– Я - Бабуа, и ты пойдешь со мной. Пока - только танцевать...

Он тащит меня из-за столика, и мне страшно. Голова раскалывается. Туман словно выдуло. Аль, трус, ничтожество! Эвелина, где ты?! Люди-и-ии! Нет, нет! Людей нет. Белые лица вокруг - как маски. Страх и интерес, шепот: "Бабуа, Бабуа, глядите, Бабуа!". И только давешний парень прорывает толпу. "Отпусти сестру, друг-землянин, ибо сказал Вождь: поднявший руку на сестру - плохой брат!" Скалится носатая рожа: "Отойди, бичо!" И шепот со всех сторон: "Отойди, это же Бабуа..." Но поверх шепотка - мелодичный голос: "Позволь напомнить, друг-землянин, что и так сказал Вождь: не внимающий брату - не брат!" Короткий смешок: "Понюхай, бичико, смертью пахнет!".

Меня отпустили, и я падаю на стул под омерзительное хихиканье. Прямо надо мной две тени, большая и крошечная. О чем они?

– Жаль, землянин, но сказано Вождем: не внимающий умолкнет...

Почему так тихо? Совсем-совсем тихо! Только медленно звучит в сумраке бара: "Дай. Дан. Дао. Ду", - и большая тень летит на визжащие столы, сметая вилки, фужеры, блюда с объедками. Какой грохот... и как раскалывается голова... Где я? Почему я тут? Кто-то маленький, чернявый, прикрывшись табуреткой, кричит: "Бабуа бьют!" - и к стенам отлетают пиджаки. Воняет пОтом. Парнишка деловит и спокоен, он вроде даже не движется - но вслед за пиджаками под стенки отправляются их владельцы. Вновь возникает носатый: в одной руке нож, в другой - обломок бутылки, он идет прямо на меня, мне страшно... но мальчик рядом, а на стойке, притоптывая пухлыми ножками, надрывается ветеран сцены:

– Бабуа, стой! Бабуа, ты его не знаешь - это артист! Лончик, я тебя умоляю, береги пальцы!

Снова рев и возня в середине зала. Ничего не вижу. Только обрывки криков:

– Атпусты! Получай, гад! Не нааааа... Всем оставаться на своих местах! Руки за голову! Хлопцы, атас! Ментовка! Лончик, не надо, они при исполнении!

На мой столик тяжело шлепается кобура с обрывком портупеи.

– Стррррелять буду! Шэни дэда...лять буду! Чем, волчина? У-хх! Дайдандаоду! Маляка! ААААА! Верни оружие, су... Не падхады, я Бабуа! Бабуа? Лончик, можно я ему чуточку ударю?

***

...Я не помню, как оказалась в номере. Толстяк, потирая оцарапанную лысину, убежал говорить о чем-то с сержантом. Боже, как стыдно...

Лон принес воды.

– Выпей, сестра, тебе будет легче.

– Почему ты меня называешь сестрой?

– Ты красивая. Ты похожа на птицу токон.

Боже, боже, боже... какие у него глаза! Он смотрит на меня, как я в детстве глядела на отцовскую Библию. Он же еще ребенок... Но он не карлик. Он - мужчина. С таким спокойно, такой не обманет, не бросит, не предаст. Принцы остались в сказках. Я одна... Господи, совсем одна... как плохо, как страшно быть одной, я не хочу, не могу быть одна. Иди ко мне!.. ну же, ну... какая у тебя гладкая кожа, какие мягкие волосы... нет, милый, нет, не больно... можно, все можно... поцелуй меня, скорее... не бойся, я хочу тебя, Аллан...

– Мое имя Лон!
– он отшатнулся.
– Тебе уже лучше, сестра?

Я провалилась в пустоту, и мне снились страшные сны...

Когда я открыла глаза, в висках ломило, горло пересохло; аккуратно одернутая юбка прикрывала колени, а на голом полу под зеркалом спал мальчик... как же его имя?

Я не стала будить. Зачем? Стыдно...

В холле ко мне подошли двое в строгих черных костюмах. Учтиво приподняв шляпу, тот, который казался постарше, негромко сказал:

– Синьорина Маккелли? Дон Аттилио Шарафи приносит вам свои глубокие соболезнования...