Первый лист занимало перечисление инстанций, ведомств и учреждений, удостоенных чести ознакомиться с копиями письма, адресованного мне. В числе прочих такой чести удостоились Центр Службы Контроля ЕГС и Центральная Контрольная Служба ДКГ (ну, этим сам Бог велел!), обе Академии (эти-то зачем?!), оба же Ведомства Дальних Перевозок (какой кошмар!) и так вплоть до загадочного ДБЛВК, мне неизвестного, зато единственного на обе державы и, наверное, тоже паритетного.

На втором листе было отпечатано собственно послание. Как положено, в две колонки. Правая половина открывалась обращением "Досточтимый сэр!", а левая, соответственно, "Уважаемый товарищ!".

Дальнейшие тексты были идентичны. Меня извещали, что:

А) простили мне необдуманные действия, совершенные из

Б) политической незрелости, а отнюдь не по злому умыслу, и следовательно

В) приглашают (читай: приказывают) продолжить работу в клоаке (терминология моя.
– A.P.), именуемой ОИДК.

Итого: требовали - подчинения, послушания и творческих успехов; обещали звонки бубны за горами, журавля в небе и телушку за морем. Подписано: особо ответственные уполномоченные по обеспечению паритета Колин Г.Б.Лонгхэнд и Ю.В.Долгорукой.

Остаток листа занимало пурпурное факсимиле подписи Дуббо фон Дубовицки. В юности исследование сего графологического реликта доставило мне немало удовольствия и едва было не подтолкнуло к изучению психопатологии.

Физике, однако, я не изменил.

Итак, день начался с сюрприза. Приятного ли? Как сказать. От счастья я не запрыгал, но и выбрасывать цидулку не стал. Все-таки - дело, которому я отдал полжизни...

Похоже, сама природа возмутилась моей беспринципностью: ветер вырвал письмо из рук и, поиграв им, забросил в соседнюю лоджию. Я не стал предъявлять ему претензий: что толку спорить с темной стихией? Пришлось идти спасать документ. Я поспел вовремя. Трясущийся от злобы мальчуган уже пристроил роскошное послание к треноге и целился в эмблему из не менее роскошного арбалета.

– Простите, - заметил я, - разве можно стрелять в чужие письма?

Теперь целились в меня. Правда, недолго. Мальчик шумно выдохнул, ослабил тетиву и мотнул головой:

– Забери.

Не без опаски я открепил манускрипт и услышал не слишком приглушенное:

– Нгенг!

– Пардон, не расслышал?

– Нгенг!
– убежденно повторил мальчик.

Жена в свое время называла меня по-всякому, институтские власти мало в чем уступали ей, да и в транспорте у нас не очень-то церемонный народ. Я даже составил словарик-определитель. Но "нгенга" там не было точно. Терпеть не могу лакун в интеллекте.

– Не откажите в любезности, молодой человек, пояснить мне значение термина "нгенг", - почтительно осведомился я у владельца арбалета.

– Нгенг и слуга нгенгов!
– последовало развернутое объяснение.
– Нгенги обкрадывают нашу планету!

Когда меня что-либо всерьез интересует, я становлюсь на удивление настойчивым и отважным. В ходе дальнейшего собеседования выяснилось, что мальчик - артист с Дархая, что арбалет - атрибут профессии, а слово "нгенг" имеет два основных значения: либо - весьма неприятный, злодышащий и мерзотворный глоррг, либо - просто и ясно - подхвостье оранжевой своры. Я попытался оправдаться. Мальчик непримиримо настаивал, что неглорргу в клоаке не место. За простое, понятное и такое земное понятие "клоака" я и уцепился.

– Право же, душа моя, наши позиции смыкаются. Вы очень точно подметили, что весь этот объединенный гадюшник можно и нужно назвать клоакой...

Меня понесло. И я попытался объяснить мальчику, твердо знающему, что такое "нгенг", простую истину о наличии в мире вещей куда более худших. Я, признаться, не Джордано Бруно, и фрондер прекрасно уживается во мне с конформистом; я, конечно, отвечу Дуббо согласием, но - завтра. А сегодня можно позволить себе и определенную толику бунта. Особенно здесь, в гостинице, наедине с заезжим гастролером.

***

...Я человек с двойным гражданством. Белая ворона. В тринадцать лет я поступил в два университета сразу, а через год бросил оба. Мало кто из моих аспирантов, да и коллег, знает, что у академика Рубина нет диплома. И не надо. Мне было жалко тратить пять лет на эту тягомотину. Меня намного больше интересовали девушки, и я никак не мог подумать, что когда-либо буду преподавать сам. Я искал с в о ю дорогу. На ощупь, не думая ни о престиже, ни о последователях. Придись тогда мне по душе стезя монтажника-высотника, я стал бы им. Но нравилось мне другое. Теодор Иоганнович Дуббо как-то признал, что теперь три института занимаются решением "проблемок" Рубина. Я, помнится, удивился: неужели всего три? Возможно, впрочем, что остальным мои задачки пришлись не по зубам.

С боэцием вышло иначе. Я по-настоящему увлекся, а ОИДК был накручен на меня, как нитка на катушку. со всеми своими присутствиями, лабораториями и отделами. Разумеется, наматывали нитки с двух сторон и строго равномерно. Еще бы! Проблема боэция - полная паритетность (смотри пункт 1-й Порт-Робеспьерской декларации). Боэций - это дорога в Дальний Космос.

Вот почему для меня были созданы все условия: теннис, рыбалка, премилые лаборантки и - никакой канцелярщины. Для оформления результатов существовала дирекция. И она, не стану отрицать, оправдывала свое наличие: отчеты переплетались в тончайший сафьян, снабжались великолепными заставками, тиснением, виньетками и миниатюрами. Отпахав шестнадцать лет под двойным гражданством (до сих пор не могу понять: как они меня делили, вдоль или поперек? И кому какая часть доставалась?), я понял, что главная задача не имеет решения.