Душа деда Георге простиралась у ног Господних, словно ковер, по которому его барышне надлежало ступать в ее земной жизни, пока не предстанет она перед лицом Господа Бога...

Держа галоши в руках, Ольгуца стрелой промчалась по двору деда Георге. Добежав до дверей, она попыталась войти в дом. Засов был задвинут изнутри. Она принялась стучать кулаком в дверь. Никакого ответа.

Отшвырнув галоши, она стала колотить обоими кулаками.

–  Дед Георге! - крикнула она повелительно. Однако голос ее слегка дрожал.

–  Что, моя барышня? Это вы? В такую погоду?!

Услышав его голос и увидев его самого, Ольгуца вздохнула с облегчением. Она подняла валявшиеся в грязи галоши и, мгновенно обретя душевное равновесие, лукаво улыбнулась и принялась отряхиваться.

–  Дед Георге, я пришла узнать, не холодно ли лошадям?

* * *

Дэнуц обошел весь дом, так и не заглянув ни в одну из комнат. Он не находил себе ни места, ни покоя. Долгое чтение на чердаке отвлекло его от домашней жизни. Он тосковал по Робинзонову острову; сожалел об одиночестве острова и о своем собственном одиночестве.

Привычная семейная обстановка, встречая его повсюду своими конкретными проявлениями, отдаляла его от дома, подобно тому как отталкивает человека любая грубость, когда ему грустно. Так, духи любимой, с которой ты, плача, расстался, живут в памяти твоей души и твоих чувств, а звук любого другого женского голоса кажется тебе тривиальным, и самая нежная ласка воспринимается как грубость.

Отчуждение, мрачность и печаль могут найти приют и утешение лишь в письмах, написанных рукой, еще не остывшей от пожатия любимых рук, в письмах с униженными и горькими, как аромат осенних хризантем, жалобами.

Он вошел в маленькую гостиную госпожи Деляну. Заметив календарь на крошечном бюро, подошел поближе. Он был открыт на черном дне; черным был и следующий день. Все дни были черные, словно красные дни календаря ушли навсегда вместе с каникулами и листьями на деревьях...

Он вошел к себе в комнату.

Теплая одежда, вынутая из сундуков и развешанная на спинках стульев, пахла нафталином. Холодная печь, растревоженная ветром, вздыхала и жаловалась, точно крестьянин со слабой грудью, еще больше увеличивая холод в комнате и ее пустоту.

И было так далеко до наступления ночи, что Дэнуцу хотелось зевать и скулить. Он бросился на кровать, подтянув ноги к самому подбородку, засунул руки в тепло рукавов и сжался в комок; он старался сам себя согреть, как это делают кошки...

Голова Ольгуцы просунулась в дверь.

–  А! Вот ты где!

–  Да.

–  Что ты делаешь?

–  Ничего. Лежу.

–  Я пришла тебя проведать.

"Что могло понадобиться Ольгуце?", - подумал про себя Дэнуц, внешне безразличный, внутренне настороженный.

Ольгуца вошла в комнату, держа в руке галоши Дэнуца, которые блестели так, словно были сделаны из черного дерева. Ольгуца была в домашних туфлях.

–  Я их поставлю под кровать.

–  Что?

–  Галоши.

–  Галоши?? Почему?

–  Потому что это твои галоши. Куда ты хочешь, чтобы я их поставила?

–  Поставь под кровать.

"Что она делала с моими галошами?"

–  Ольгуца, что ты делала с галошами?

–  Я их мыла, - объяснила она, поднося галоши к самому носу Дэнуца, словно только что срезанные цветы.

–  Merci, - уклонился в сторону Дэнуц. - А почему ты их мыла?

–  Так мне захотелось. Нечего было делать!

–  Ты и башмаки вымыла? - серьезно спросил Дэнуц, приподнимаясь на локте.

Ольгуца нахмурилась. Но тут же улыбнулась.

–  Ты был на чердаке? - поинтересовалась она, прищурив глаза.

–  Кто тебе сказал? - вздрогнул Дэнуц.

–  Я знаю!

–  Пожалуйста, не выдавай меня, Ольгуца!

–  Не беспокойся! - уверила она его, размахивая галошами.

–  Merci. А ты где была?

–  Гуляла.

–  В моих галошах.

–  Просто в галошах! - рассердилась Ольгуца, швыряя галоши под кровать.

–  Я вижу!

–  Ничего ты не видишь! Слушай: хочешь стручков?

–  А у тебя есть?

–  Конечно.

–  Откуда?

–  Говори: хочешь или не хочешь?

–  Хочу.

Взмахнув руками, Ольгуца прыгнула через порог в свою комнату.

–  Ага! - уяснил себе Дэнуц, устанавливая связь между стручками Ольгуцы и своими галошами.

–  Вот, пожалуйста, стручки.