Шрифт:
Ржание коня возвестило о приближении дрожек; лошади, запряженные в коляску, воинственно заржали в ответ. Ольгуца обернулась назад, посмотрела, нахмурилась и опустила руку на кнут.
– Дед Георге! Помоги! Они нас догоняют!
Крепко любил дед Георге своих лошадей, - и тех, что были впряжены в коляску, и тех, что в дрожки. И все же пустил их во весь опор, как в былые времена, когда господа не знали удержу ни в ярости, ни в веселье и когда возницы, потрясая кнутами, въезжали на кореннике в ворота дома, дабы возрадовалось сердце господ от восторженных вскриков дам. Дед Георге еще помнил те времена, и Ольгуца знала о них по его рассказам.
– Хии-хии!.. - гикнула Ольгуца.
Дед Георге только усмехнулся; зашипел змеей кнут; кони перешли в рысь, встряхивая тяжелыми гривами и размахивая длинными хвостами... И восемь копыт начали выбивать барабанную дробь.
– Обернись назад, Моника! - кричала Ольгуца во все горло, не помня себя от восторга.
Моника встала на колени и выглянула из-за опущенного верха коляски.
– Догоняют?
– Пожалуй... - последовал уклончивый ответ.
– Догоняют?
– Пожалуй, да, - с опаской отвечала Моника.
– Догоняют? - гаркнула Ольгуца, выхватывая кнут из рук деда Георге.
– Да-да! - испуганно сказала Моника.
Длинные и изящные, как стрекоза, дрожки оказались рядом с коляской, готовясь обогнать ее.
– Скорее, дети! Поторапливайтесь: я очень проголодался! И хочу пить! крикнул на полном ходу господин Деляну.
Дэнуц, сияя от счастья, краем глаза косился в сторону коляски. Так он демонстрировал Ольгуце свое презрение, предвидя ее неминуемое поражение.
"Хорошо быть мужчиной!" - подумал Дэнуц, с наслаждением вдыхая запах табака, который исходил от одежды его отца, от рук и дыхания Иона за его спиной.
– Дед Георге, остановись! - шепотом попросила Ольгуца.
– Эх-эх, ребята! Э-эх!
Дрожки летели вперед, будто сани на колесах.
– Да, да! Мчитесь, если вам угодно! А нам коней жалко, - крикнула им вслед Ольгуца, словно бросая в них камень.
Лошади остановились, тяжело дыша; их дыхание еще бежало вперед, они волновались, стоя на месте.
Все сидевшие в коляске поднялись, глядя вслед удаляющимся дрожкам. Ольгуца вертела в руках кнут и размышляла... Прозрачные призраки засухи маячили вдали. И вдруг их окутал аромат донника и запах скошенного сена, словно доброта и печаль небесных ангелов.
– Я больше не могу! Умираю от жажды! - шумно вздохнула Ольгуца, бросая в коляску огромную охапку донника.
– Сейчас поедем, - успокаивала дочь госпожа Деляну, вытирая платком ее пылающие влажные щеки.
– Посмотрите, tante Алис! - сказала Моника, неся в руках зеленый букет, сверкающий желтыми искорками, а на щеках - яркие краски полей, собранные ею вместе с донником и воткнутыми в золото волос синими васильками.
Огибая коляску сзади, чтобы сесть с левой стороны, Моника внезапно остановилась, словно ей в голову вдруг пришла неприятная мысль... Черное платье, неподвижно стоящая коляска! В ее представлении все коляски двигались в сторону кладбища; все неподвижно стоящие коляски ожидали отправления похоронной процессии.
– Tante Алис! А у коляски нет номера!
– Конечно, нет! У домашних колясок не бывает номера.
– У тебя нет номера! - шепнула Моника, обращаясь к коляске, и радостно похлопала по ней рукой.
С помощью Моники госпожа Деляну положила в опущенный верх коляски букеты донника, бережно расправив веточки... Лошади тронулись... Долго еще верные пчелы летели следом за донником... Ароматные звездочки сверкали на солнце, роняя лепестки на головы сидевших в коляске людей.
– Tante Алис!
– Что, Моника?
– Нам еще далеко до дому?
– Сейчас приедем!
– Ой!
– Ты этому не рада?
– Не-ет, tante Алис!
Конечно, она была рада! Но все же... ей бы хотелось никогда не выходить из коляски, у которой не было номера и в которой лежали букеты донника: из коляски летних каникул.
– Дед Георге, ты слышишь что-нибудь? - спросила Ольгуца, глядя в небо и держа ладонь козырьком над глазами.
– Лают собаки!
– Ну да! Собаки! Сверху, дед Георге!
– Ах ты, Господи! Змей барчука.
– Ага! - пробурчала Ольгуца.
– Ничего, дедушка тебе еще лучше сделает!
– Мне не надо!
Лошади замедлили свой ход и, натянув поводья, рысью въехали в ворота под жужжание змея, которого охранял дуб и маленький матрос. Да что матрос! Адмирал, у которого на устах играла улыбка того, кто принял шпагу у побежденного Наполеона.
Белая россыпь домиков во дворе с господским домом в середине, хозяином всех домов, в глазах Моники была похожа на светлый монастырь без церковных глав и монахов.