— Руцина, — язык князя заплетался, — это я. Ты спишь? — спросил он, широко распахивая дверь. Руцина спала, разметавшись на постели.

— Руцина, — простонал Рюрик, угадывая под меховым покрывалом тело жены. — Как ты можешь спать, когда я так стосковался по тебе? — Он рванул покрывало с жены.

Руцина проснулась, откинула длинные рыжие волосы с лица, но испуга на ее лице не было.

— Рюрик? — удивленно переспросила она саму себя, а руки уже потянулись навстречу любимому.

Князь сбросил с себя одежду и рухнул на кровать, душа Руцину в объятиях и крепко целуя в губы.

— Ты… пьян? — прошептала Руцина. Голос ее был теплый, ласковый, счастливый. Ей не верилось, что она снова в его объятиях, что снова в ее губы впиваются жадные губы молодого, горячего князя рарогов. — Ты пьян, да? — смеясь, спросила она.

Он не ответил. Он лихорадочно целовал и ласкал это красивое стройное тело, изнемогая от желания.

И Руцина уступила ему, радуясь счастью, выпавшему и на ее долю в эту победную Святовитову ночь…

Проснувшись к полудню следующего дня, оба не спешили вставать.

— Ты возмужал, мой повелитель. — Руцина губами дотронулась до шрама на правом плече мужа. — А это откуда, когда ты был ранен?

Князь не ответил на ее последний вопрос, но глаза его на минуту потеплели. Он положил руку на грудь своей возлюбленной, рассмеялся и спрятал лицо в ее волосах.

Руцина не отстранялась от ласк, но вдруг брови ее нахмурились. Князь почувствовал перемену в ее настроении.

— Что? — недовольно спросил он. — Что-нибудь случилось? Больна маленькая Рюриковна?

— Нет, мой дорогой, — поцеловав мужа, ответила Руцина и встала с ложа. Она прикинулась крайне озабоченной, ибо ей нужно было, чтобы Рюрик, ее князь-малыш, понял, как важно то, что она сейчас ему скажет.

— Не тяни, Руц, — хмуро попросил он, сбросив с разгоряченного тела меховое покрывало. — Ты же знаешь, я терпеть не могу недомолвок.

— Тогда… — она потянулась к лавке и взяла брошенное на нее любимое серое полотняное платье с красной вышивкой на груди, — тогда выслушай меня и не сердись. — Руцина быстро нырнула в платье.

Рюрик поморщился: ему не хотелось видеть Руцину одетой.

— Сними с себя эту тряпку: мы так редко видимся, — хмуро пояснил он, вскочив с постели в мгновение ока, и снял с жены платье.

— Нет, нынче ты невыносим, — смеясь и слабо сопротивляясь, ответила Руцина, уже лежа в постели.

Рюрик ничего не ответил ей, а только жадно целовал, горячо и нежно ласкал любимое тело…

— Слава Христу! Ты наконец-то насытился, — счастливо улыбаясь мужу, устало проговорила Руцина.

Солнце, наверное, ушло на запад — Рюрик тяжело приподнял голову, с любопытством заглядывая в глаза жены.

Она отвернулась, тряхнула копной рыжих волос и попробовала встать, но Рюрик так крепко обнял ее, словно пригвоздил к постели, и хрипло потребовал:

— Ну-ка, повтори, моя дорогая, кого это ты сейчас славила?

Руцина повернулась под тяжелой рукой мужа лицом к нему, смело глянула в его глаза и четко сказала:

— Христа, бога иудейской бедноты!

— Та-ак, — протянул Рюрик и привстал, опершись на локоть, чтобы удобнее было наблюдать за женой.

«Значит, Верцин был прав, — угрюмо подумал князь, — предупредив меня о беседах миссионеров с моими женами… Руцина уже передо мной выступает в роли миссионерки. И она мне покоя не даст, я-то ее хорошо знаю… Закусила удила. Вон как неотрывно следит за выражением моего лица, думает, с чего начать», — размышлял про себя Рюрик, глядя на выжидательную позу жены.

— Знаешь, Руц, у нас свои боги, и мне непонятен этот новый бог, которого еще вдобавок признала богом иудейская беднота, — улыбаясь, ответил наконец Рюрик. — И тебе я не советую его любить, — серьезно добавил он.

— Только потому, что он бог бедноты? — переспросила Руц, не веря ни единому слову мужа.

— Да! — вяло отмахнулся Рюрик. — Ненавижу бедность, потому что она всюду преследует наше племя! — раздраженно пояснил он. — И ты знаешь, моя красавица, мне больше по нраву наш бог Радогост. Он веселит душу, вселяет надежду… Так и полежал бы подольше на пурпурном ложе, как он. Только вот красивого гуся для своей буйной головы никак не поймаю. — Рюрик вдруг весело рассмеялся, изображая выразительным жестом своих рук маленького гусенка на своей голове, как это было на всех славянских изображениях Радогоста.

Руцина грустно улыбнулась, глядя на то, как веселится ее муж, но что-то в этом веселье ее насторожило.

— Ну, а если уж поклоняться богу бедноты, то надо стать безропотным рабом и оставить свое племя, — очень грустно проговорил Рюрик и тяжело вздохнул.

— Мне больше нельзя говорить с князем рарогов? — ласково спросила Руц, пораженная переменой в его настроении, и хотела было поцеловать его, но вовремя сдержалась.

Рюрик еще раз глянул на нее, убедился в ее настойчивости и безнадежно подумал: «Пусть скажет все сейчас, другого такого случая я себе не позволю. Пусть говорит…»