Коротким, но интересным было соперничество и секироносцев; и их бой был оценен по-доброму. А когда объявили о состязаниях лучников, то удивление зрителей и судей вызвал юнец, смуглолицый и быстроглазый, который был признан самым метким стрелком. Он упорно не хотел сдвигать самовязку на затылок, а тем более вовсе снять ее и показать свое лицо. Рюрик не выдержал такого неподчинения, восстановил взмахом руки тишину на поляне и направился к строптивому лучнику. Тот стоял, маленький, худенький, с низко опущенной головой и неизвестно чего ждал. Княжеского гнева? Или…

Рюрик подошел к стрелку, резким движением снял самовязку с его упрямо опущенной головы, и все ахнули: лучшим стрелком года оказалась… его вторая жена, Хетта! Князь засмеялся, крепко обнял ловкую обманщицу, расцеловав ее в обе щеки, чем вызвал всеобщее ликование зрителей, и отпустил жену с драгоценным подарком на место.

Но вот все зашевелились, задвигались, круг зрителей стал еще теснее, и Бэрин объявил о другом состязании: кто лучше споет, спляшет и веселее проведет хоровод. Первой вышла в центр круга знаменитая жрица Оршада и низким грудным голосом спела мелодичную, но короткую песню рарогов об их новой жизни среди ильменских слопен. Грустных событий она не поминала, перечислила лишь добрые, связанные с крепостью Ладога, да с богатыми урожаями, да с позором норманнов.

Рюрик прослушал новую песню Оршады не хмурясь и не волнуясь. Он понял благие намерения старой жрицы и был благодарен ей. Оршада поклонилась слушателям и отошла в сторону. Зрители теплыми словами проводили старую жрицу и притихли в ожидании следующего зрелища.

Раздались звонкие звуки кантеле, и в центр поляны выбежала старшая жена князя рарогов. Начался страстный танец солнца. Волосы Руцины, руки Руцины, ее стройное, извивающееся тело двигались с такой стремительностью, что люди позабыли обо всем на свете. Взгляды присутствующих были сосредоточены на стремительно танцующей женщине, на выразительных жестах ее рук и ног, на ее огненных, реющих, как пламя, волосах.

Рюрик вспыхнул. Вот они — жаркие, пылкие руки его бывшей любимой жены. Они, словно горячие лучи солнца, обволакивают тебя, согревают и пьянят твою остывшую кровь. «Пробудись! — говорят зовущие глаза. — Проснись! — зовут страстно протянутые руки. — Оживи! — взывает манящее тело Руцины. Смотри! — потребовала она широким жестом руки. — Сколько тепла и света дарю я всем! Сколько радости от меня всему живому! Живи и ты! — приказала Руцина-солнце и грустно напомнила: — Ведь я не вечна! Видишь, сумерки наступают, я уже не грею, ухожу с небосклона, а на мое место сейчас взойдет другое светило», — и Руцина в страхе указала на юное стройное существо, облаченное в платье с образом луны на груди. Все восторженно зашептали, узнав в плавно выступающей девушке дочь своего князя. Рюрик дрогнул. Словно невидимая рука сдавила его шею. Он поперхнулся, почувствовав как тяжелый ком подкатил к горлу, и вскинул голову. Подавив волнение, он попытался беспристрастно наблюдать за танцем двух дорогих ему существ.

Рюриковна величественно вскинула белые нежный руки и гордой поступью проплыла мимо отца. Она помнила наказ матери и, ни разу не сбившись, вложила в каждый жест столько выразительности, столько чуткого внимания к князю, что он не выдержал: слезы умиления и счастья покатились по его щекам, и он не стыдился их. Столько энергии, столько нежности, теплоты и добра прочел он в этом новом, только что родившемся танце! Когда танец закончился, князь подошел к дочери и взволнованно обнял ее. Бурю восторженных рукоплесканий устроили соплеменники Руцине и ее дочери за прекрасный танец.

Бэрин, пораженный тем, как точно выполнила Руцина его требование, подошел к ней, обнял ее и расцеловал в обе щеки.

— Умница! — хрипло проговорил он и повернул ее за плечи в сторону князя.

Рюрик как завороженный смотрел на высокую, пышную прическу дочери, на ее чистый белый лоб, на раскрасневшиеся щеки и вдруг понял всем сердцем, что отныне и навсегда она целиком и полностью завладела его душой.

— Пойдем со мной, — взволнованно приказал он дочери и пояснил: — Будешь сидеть возле меня.

Рюриковна серьезно посмотрела на отца, чем еще больше вызвала его умиление, затем перевела взгляд на мать, прочла в глазах Руцины удовлетворение и разрешение и пошла вслед за князем.

Зрители немного успокоились, расселись на мягкой траве, и над поляной вновь зазвучали мелодичные струны кантеле. Тихо и грустно полилась песня о знаменитом Руге, и Рюрик насторожился.

«О чем ты хочешь напомнить мне. Хетта? — думал он, глядя на зардевшуюся жену-кельтянку, на ее тонкие руки, перебиравшие струны, невысокую грудь, поднимавшуюся при пении. — О славном витязе, попавшем в полон?» — нахмурился было Рюрик, но Хетта звонким голосом уже пела:

Рюрик выпрямил спину. На его кожаной сустуге был вышит соколиный профиль… «Так, значит, нас много, Хетта? Это хорошо!.. И мы все вместе? Дружны? А Аскольд?..» — нахмурился Рюрик и разом помрачнел, но кельтянка, глядя в лицо князя, чистым голосом пропела: