Но… свобода свободой, а боги и духи остаются на своем, первом месте! И здесь без жрецов волохам будет трудно обойтись. Пока же их здесь, у полочан, нет, волохи выбрали для каждого из богов места укромные, где росли дубы заметные, и каждый раз исправно приносили им жертвы: на охоту пойдут, войдут в лес, отыщут повыше пенек и краюху хлеба на него положат; на реку пойдут рыбу ловить — в воду ягод бросят, русалок накормят; задумают пахать землю — Лелю и Даждьбогу песни поют, низко кланяются, а на заре и петуха в огонь бросят. Делают они все это с верой в добро содеянного и ждут милости от богов. Но особо чтили варяги-волохи Перуна — бога-громовика. Аскольд видел в нем своего союзника. Налететь на врага, как молния, и сразить его громовым ударом — вот заветная мечта предводителя полоцкой дружины! Ведь именно такого натиска ныне не выдержали мадьяры: как ни крутила их конница в вихре бешеного прорыва, но не смогла опрокинуть Аскольда.

Что касается врагов, то к ним глава полоцкой дружины присматривался особо. Видел, что степняки, слабо подчиненные своему предводителю, дикими воплями стремились только запугать неприятеля — и все. Ярости их хватало не намного. Стоило найти слабое место в войске кочевников, как враг терялся, визжал, гикал и с воем отступал. «Вот такого в моей дружине быть не должно», — думал черноволосый волох, набираясь опыта.

Свою дружину, чтобы удобнее ею было руководить, Аскольд поделил на сотни, сотни — на десятки и во главе каждого отряда поставил по преданному человеку, обученному военному делу. Внимательно следил за регулярной боевой выучкой дружины, вспоминая все секреты школы Рюрика и не забывая о своем богатом боевом опыте.

О самом Рюрике Аскольд вспоминал редко. А ежели и вспоминал, то чаще всегда с затаенной ненавистью:

«Ишь, прикидывается обиженным! Небось захотел бы Гостомысл отомстить за убийство Вадима, так все равно бы отрубил ему голову. А то — сбежал в этот, не то Плесков, не то Псков и был таков! Нет, тут явно дело не чистое. Я это еще на совете старейшин заметил…» — бередил свою душу глава полоцкой дружины и иногда выговаривал свои догадки Диру.

Тот хмуро возражал, глядя на разошедшегося предводителя.

— А убийство братьев Рюрика? Это же дело Вадима!

Почему Гостомысл не помешал ему, раз тут кровь родная бродит? доказывал рыжий волох свое. Но Аскольд в ответ раздраженно приказывал ему молчать, раз нет чутья на такие дела. И Дир покорно замолкал…

В целом же весь первый год вторичного поселения волохов в Полоцке прошел в напряженном труде и заботах.

Жители города, видя хлопотливый быт Аскольдовой дружины и помня о своем спасении от мадьяр, перестали чураться варягов и подсобляли им, чем могли. За службу платили вовремя. Показывали даже тайные тропы в близлежащие селения, чтобы легче было дань собирать. И Аскольд был терпелив поначалу, брал дань с племени посильную: по одной кунице с дома. Ну, а где не находилось куницы да горностая, зайцем да лисой обходились… Но брали только по одной шкуре со двора.

Людей не обижали.

Так и прослыл Аскольд в Полоцке храбрым полководцем и некорыстным даныциком. И пошли в его дружину люди из разных селений. Стала расти и крепнуть его дружина…

На другой год неугомонные мадьяры опять нагрянули, и опять Аскольд разбил врага.

Долго гнал он разбойников по безлюдным просторам, добивая выдохшихся и усталых воинов. Отбил обоз вражий, забрал в плен женщин и детей и увел их к себе в Полоцк…

Утомленный, но озабоченный ходил он с Диром вдоль рядов пленных и давал указания, кого куда определить: мужчин — на работы, женщин — по дружинникам, детей… Стоп!

— Вернуть женщин на место! — приказал он вдруг и хмуро объяснил: — Я их еще раз огляжу!

Он встряхнул головой: ему показалось или действительно вон та, высокая, уж больно хороша?

Женщины, закутанные в путаные длинные одежды, выли и причитали на незнакомом наречии.

— Замолчать! — беззлобно, но громко крикнул Аскольд, взмахнул рукой, и мгновенно наступила тишина. — Вот так! — удовлетворенно протянул он, когда все стихли. — Снимите покрывала! Лица, лица откройте! — терпеливо командовал он, показывая руками, как это надо сделать, но женщины не повиновались. Тогда он подал знак дружинникам, и те выполнили его требование.

— Вот так… — удовлетворенно протянул он еще раз, когда наконец увидел ее. «А как же я ее заметил в первый раз?» — удивленно подумал Аскольд. Ведь она была укутана до макушки!.. «А?! Ну-ка?.. Неужели?! Нет, не может быть!.. Она же должна была быть напугана до смерти!» — обескураженно думал волох и ходил кругами возле мадьярки. — «А ведь обо что-то я ошпарился! удивлялся он. — Обо что же?» — Он все смотрел и смотрел на молодую женщину, снявшую с лица чадру. Красавица стояла, потупив взор. Дружинники Аскольда смотрели на нее и молчали, как молчат люди, растерявшиеся перед, открывшимся им чудом.

— Эту отвести ко мне, — тихо приказал наконец Аскольд и шепнул Диру: — Какова? А?

— Хороша! — восторженно ответил Дир.

— Отыщи себе такую же! — милостиво разрешил Аскольд и лениво окинул взором еще несколько лиц. — Во! Вот эту! Смотри! — И волох указал пальцем на миловидную девушку с заплаканными глазами. — Глаза просохнут, нос спадет: это он у нее от слез распух, — и будет красавица под стать моей! — смеясь, заметил он. Девушка судорожно вздрагивала и глотала скатывающиеся по щекам слезы. На мужчин она не смела поднять глаз.