Она согнула руку и стала тереть палец.

Он следил за выражением на ее лице.

— Хорошо не забывать об этом. Смело и почетно.

Она помолчала.

— Глаза жжет. — Она поморгала, продолжая массировать безымянный палец.

— Очень хорошо, что мы это узнали.

Он обратил внимание, как исказилось ее ангельское лицо и как боль поднялась словно из глубоких трещин.

— Как только ты сказал «хорошо», палец перестал так сильно болеть.

— Угу. Очень хорошо было узнать. — Повторяя слово «хорошо», он надеялся направить ее на то, что ее тело пыталось рассказать ей.

— Теперь его снова начало дергать.

— Ты все делаешь хорошо.

— Каждый раз, когда ты говоришь «хорошо», боль в пальце меняется.

Сказав о своих ощущениях, она вздрогнула. Но опять ни словом не обмолвилась о глазах.

Он продолжал слушать и повторял вслух ее слова и описание ощущений. Наконец стало ясно, что она оказалась в плену противоборства, разрываясь между сильным желанием убежать и таким же сильным желанием остаться, чтобы продолжить какую-то жизненно важную внутреннюю борьбу.

Он до сих пор не имел ни малейшего понятия, в чем заключается эта борьба, но его метод этого и не предполагал. Пациенты всегда говорят, что не могут помочь себе. К этому выводу их приводит подсознание. И Джулия Остриан сейчас бессознательно воевала сама с собой на уровне эмоций и мучилась от того, что он описал ход битвы.

Она не могла убежать. Она не могла столкнуться лицом к лицу с незнакомым чудовищем.

— Сердце разрывается. — В ее голосе прозвучала безнадежность, напряженность и страдание.

Наконец-то он понял, что она пытается сказать.

— Что-то болит у тебя в сердце.

Она прикусила нижнюю губу:

— Да.

Орион заставил себя дышать ровно и спокойно, ничем не выдавая возбуждения: наступал решающий момент. Он уже собирался попросить ее непроизвольно изменить...

— В твоем сердце союз "и", — сказал он.

Если бы она знала, что может столкнуться с тем, что одновременно мучило ее и продолжалось до сих пор, она бы смогла изменить внутреннюю установку, которая сдерживала ее. Это небольшая перемена, но, подобно просверленной дырке в запруде, имела бы огромные последствия.

— Что? — вдруг встрепенулась Джулия.

Она не могла поверить, что правильно его расслышала. Ее тело оцепенело, словно в ожидании удара.

Он внимательно смотрел на нее. Она, казалось, повисла между прошлым и настоящим, застыв от невозможности освободиться. Он должен был ей помочь.

— В твоем сердце союз "и", — мягко повторил он.

Она подняла брови:

— Что это значит?

— Твое сердце перекачивает кровь по всему телу, а не только к отдельным его частям. Оно не может выбрать себе сторону. Предпочесть левый желудочек правому. Правую ногу левой. Сердцу есть дело до всего.

Он подождал в надежде. Напряжение на лице Джулии становилось неустойчивым. Сработает ли маленькое внушение? Перерастет ли оно во что-то значительное? Сможет ли она изменить свое отношение и понять, что оба чувства были закономерными и даже добрыми?

Она молчала. На лице у нее было странное выражение, как будто она долго путешествовала где-то далеко и сейчас возвращалась домой. Неожиданно она глубоко вдохнула и кивнула. В ее голосе послышался благоговейный трепет.

— Мое "Я" не зависит от конкретного решения.

Она заулыбалась, словно осилив огромную тяжесть. Она может бежать. Она может бороться. Она может делать все, что ей нужно. Все было допустимо.

Орион Граполис сиял. Ради таких моментов он и жил. Они казались незначительными, но они были первой дырой в запруде. Он продолжал давить, не отводя от нее глаз.

— Оба твоих утверждения истинны. Ты хочешь разгадать свою загадку и вместе с тем хочешь избежать этого. Это противоборство причиняет тебе много страдания. Но, хотя эта боль беспокоит, она все же полезна, поскольку функциональна. Ее отсутствие приводит к проблемам. Возьми, например, прокаженных. Болезнь на них так действует, потому что они не чувствуют боли. А твое сердце воспринимает твою боль и твою радость...

По мере того как он успокаивал и объяснял, она ощущала, как что-то меняется внутри нее. Эти изменения наталкивались друг на друга, пока наконец не показалось, что сдвинулось что-то титаническое. Она хотела узнать, что же такое произошло, из-за чего она ослепла, но вряд ли на нее повлиял вечер дебюта.

Теперь, когда этот странный воображаемый запах, который она ощущала ранее, наполнил ее голову, она почувствовала себя свободной... и вынужденной говорить.

Она раскрыла рот и начала, не зная, что последует дальше. Ей казалось, что снесло какое-то заграждение. Воспоминания полились — ее выступление в Карнеги-холле, семейный праздник, который последовал далее в Арбор-Нолле, неукротимая энергия отца и то, как дедушка подарил кольцо с александритом, а вся семья смотрела и аплодировала. Все это было таким красочным, как будто произошло только что: празднование, разговоры, еда, напитки, семейные ритуалы. Ее слова воспроизводили вечер подобно фильму, но то сбивчивое раздражение, которое она испытывала по поводу этих событий, исчезло.