— Квартира Острианов.

Женский голос не имел ничего общего с его представлением о голосе Джулии Остриан. Так могла ответить консьержка или горничная.

Он решил рискнуть. Если он назовет ее «Джулия Остриан», а не просто «Джулия», то женщина у телефона подумает, что он не знает знаменитую пианистку и не даст ему говорить с ней.

Он сказал:

— Могу я поговорить с Джулией? — У него возникла идея. — Я старый друг Дэниэла Остриана, ее деда.

Не совсем правда, но и не полная ложь.

— Вы звоните слишком поздно. Она сейчас уходит...

На заднем плане женский голос спросил, кто звонит.

— Передайте ей, что я не отниму много времени, но думаю, что ее дед был бы рад моей встрече с ней, — это уже была самая наглая ложь. — Я мог бы прийти в любое время сегодня вечером или завтра. Как ей удобно. Но сегодня вечером для меня было бы лучше.

Женщина неохотно повторила сказанное им. И тогда он услышал ответ, на который надеялся. От волнения стук сердца стал отдаваться в ушах.

— Мисс Остриан говорит, что сможет принять вас сегодня в семь часов, — сказала ему женщина. — Вас устраивает?

Он ответил, что да.

5.40. СУББОТА

НЬЮ-ЙОРК

Джулия стремилась встретиться с Орионом Граполисом, но вместе с тем у нее были причины нервничать и чувствовать себя вероломной. Три года с ней работал прекрасный психиатр, терпеливо пытавшийся помочь ей победить страх перед зрителями, чтобы вернуть зрение, но его диагноз, похоже, был ошибочным. Не зрители, а что-то другое заставляло ее слепнуть. Она постаралась отбросить мысль о предательстве. Просто ей срочно требуется помощь.

Проходя вслед за Нормой через вестибюль здания, она, как экскурсовод, рассказывала ей, где находятся навесы и деревянные детали ручной работы, где гладкий итальянский мрамор выложен в виде черных и белых прямоугольников и где находятся изящные панели из флинтгласа. Образы возникали у нее в голове автоматически, без раздумий.

Когда они поднимались в лифте, Норма спросила:

— Как вы это все помните?

— Я мысленно вижу это. Почти как фотографии. Таким же способом я запоминаю музыку — буквально вижу ноты на нотном стане, хотя я могла никогда и не видеть записи пьесы.

— У вас необычная память.

Они остановились на четвертом этаже.

— Нам нужна квартира 4-А, — сказала Джулия.

Она могла «видеть» и планировку — три спальни, четыре ванные комнаты, кабинет, гостиная и кухня. Когда Орион и Эдда Граполис переехали сюда, им пришлось пробивать дополнительную дверь прямо в коридор, ведущий в кабинет Ориона, чтобы его пациенты могли приходить и уходить, не заходя в квартиру.

— Мне позвонить, — спросила Норма, — или вы сами?

Она остановилась, и Джулия по нескольким шагам поняла, что они должны быть у квартиры.

— Там, в семи метрах отсюда, есть дверь, — сказала Джулия. — Она находится около окна. Это дверь прямо в его кабинет, но на ней нет никакого номера...

Норма провела ее вперед и снова остановилась. Джулия нашла дверь и постучала.

Дверь сразу же открылась, и голос Ориона Граполиса прогрохотал:

— Джулия! Как я рад тебя видеть. Заходи, заходи. Кто это с тобой?

Джулия семь лет не была в кабинете врача. Желудок сдавило, и одолевало желание убежать, хотя она и не могла понять почему. Вместо этого она устроилась в большом и уютном кресле. Когда она рассталась с последним доктором, ее убедили в том, что профессионал не сделает с ней ничего такого, что она не могла бы сделать сама. Но сейчас она надеялась на Ориона Граполиса и его естественный гипноз.

— Теперь у тебя есть помощница. — Он отошел, чтобы сесть напротив Джулии, — примерно в трех метрах, как она определила по его голосу. — Норма, да? Похоже, она беспокоится за тебя.

Джулия усмехнулась:

— Она, должно быть, решила, что со мной здесь произойдет нечто ужасное. Она действительно подумала, что ей следовало бы остаться здесь, так ведь? — Ей нравилась спокойная профессиональная атмосфера комнаты.

— Держу пари, что она сейчас от волнения не находит себе места там внизу, в моей квартире.

— Она не знает, что в Лондоне к тебе возвращалось зрение?

Она покачала головой:

— Учти, ты единственный, кто, кроме Скотланд-Ярда, знает о том, что я видела убийцу мамы.

— Ты, наверно, очень огорчена, — решил Орион. — Но мне кажется, ты еще и рассержена.

Она помолчала. Затем выпалила:

— Если бы я не потеряла зрение, я смогла бы помочь. Маму удалось бы спасти...

Боль пронзила ее грудь.

Орион наблюдал за ней и откликнулся на ее слова:

— То есть ты ощущаешь вину.