Нет, это лицо не было в ярости, оно не было искажено криком или злостью, как другие, скорее, наоборот. Оно пронзительно смотрело на пришельцев с холодным надменным любопытством. Кажется, она даже улыбалась. Еле-еле заметно, но улыбалась.

— Твою м@ть! — шёпотом произнёс Дмитрий.

— Да уж, заставляет понервничать, — согласился полковник, бросив короткий взгляд на вырезанное в камне лицо. — Идём! Чую, внизу будет ещё интереснее.

— Внизу? — зачем-то уточнил Дмитрий.

Полковник ничего не ответил, а лишь посветил вглубь тоннеля фонарём. Свет терялся в глубине, не находя за что можно было бы зацепиться, кроме как за ступени. Каменная лестница уходила вниз под углом градусов сорок пять, почти как в каком-нибудь питерском метро. Только здесь не было никакого освещения, кроме того, что давали фонарики на автоматах.

Они стали спускаться один за другим, следя за равновесием, чтобы не свалиться. Любой неосторожный шаг грозил обернуться бесконечным падением и переломанными костями, и это в лучшем случае.

"Сейчас бы самый простенький ПНВ не помешал" — подумал Алексей. А ведь, учитывая уровень развития здешней цивилизации, могли бы и электричество сюда провести. Да, оно бы уже давным-давно не работало, но всё-таки странно, что никаких ламп на потолке или на стенах здесь не было. Никаких креплений для факелов, никаких крюков для переноски. Только морды лица на стене, да символы, напоминающие руны.

Никаких тебе перил или ручек тоже не наблюдалось, только стены по бокам и низкий потолок. Ступени сложены из разных по ширине и высоте каменных блоков. Одни — порядком высокие, раза в полтора выше, чем ступени лестничного пролёта в среднестатистической "хрущёвке". Другие — наоборот, довольно низкие, из-за чего Алексей уже пару раз оступился. И привыкнуть к этому было невозможно в отсутствие всякой систематичности.

А ещё ступени были гладкими и со сколами, из-за чего спуск по ним стал настоящим кошмаром. От мысли, что следующий неосторожный шаг может привести к неконтролируемому падению в неизвестность, по спине пробегал зыбкий холодок. Перспектива лежать где-то внизу со сломанной шеей откровенно не радовала.

Что радовало, так это то, что здесь отсутствовали, присущие множеству подземелий летучие мыши, крысы и всякого рода слизни, которых Алексей очень уж не любил, особенно если они падают за воротник. Только откуда здесь взяться слизням, если здесь так же, как и на поверхности, любой намёк на сырость напрочь отсутствовал.

Что тут скажешь, был, в таком тотальном вымирании свой плюс. Ну, это если не брать в расчёт всё тех же манекенов, которые застряли между жизнью и смертью.

Они спускались настолько быстро, насколько это было вообще возможно в текущих условиях, но лестница всё никак не заканчивалась. В какой-то момент, Алексею показалось, что прошло уже минимум полчаса, но, скорее всего, это была игра воображения, вызванная ограниченным пространством, отсутствием нормального освещения и однородностью обстановки.

Так бывает, когда вместо лифта спускаешься по лестнице в какой-нибудь многоэтажке и в какой-то момент ловишь себя на мысли, что она долго не заканчивается, но это всё игра воображения, не более.

Они шли по следам, оставленным незнакомцем, который, судя по размеру отпечатков, оставленным ботинками, был мужчиной.

— Если выберемся, пойду в массажный салон оторвусь по полной. Держите меня семеро! — проговорил Дмитрий.

— В тот самый? — уточнил Данила.

— Ага.

— Не если, а когда! — подбодрил полковник. Месяц отпуска гарантирую всем и отмажу от любой административки.

– Х@расе! — выразил одобрение Данила. — Если так, то я сделаю всё, чтобы выбраться из этого проклятого места живым!

Наконец, блеклый луч фонарика упeрся в каменные плиты пола, отчего Алексей испытал определенное облегчение, а спустя несколько секунд они вышли в довольно просторный зал с высокими стенами, метров пять, и сводом, который поддерживали массивные колонны. И все видимые поверхности были украшены вырезанными в камне барельефами.

Однако, слово "украшенные" здесь, если и подходило, то с большой натяжкой. Сами посудите, можно ли считать украшениями искажённые муками лица людей, которых умерщвляют всеми возможными способами, какие только могут родиться в воспалённом воображении древних скульпторов?

Что-то было в этих барельефах от изображений, оставленных майя на своих пирамидах. Все эти вытащенные наружу языки, вытаращенные глаза, специфические профили лиц.

Людей кромсали и поодиночке и группами, сразу и медленно. И топили, и душили, и варили, и четвертовали. Их вели связанными на экзекуцию, их бросали со скал на острые камни и колья. Горы мёртвых тел и черепов лежали у подножий пирамид и жертвенных камней, над которыми стояли жрецы, омытые кровью своих жертв.

Нет, крови, конечно же, не было. Красящий пигмент уже давным-давно выцвел, оставив лишь намёк на былое буйство красок, которыми были расписаны стены и колонны.

— Ну что, Денис Евгеньевич, как вам? — поинтересовался Дима.

— Видел и пострашнее, — был ответ.

О! А на этой стене изображена сцена, которой позавидовал бы лютой завистью сам Влад Цепеш: настенный барельеф с претензиями на перспективу изображал сотни насаженных на колья людей, которые многие из которых, насколько можно было понять, ещё были живы, но в их случае это было скорее недостатком, чем достоинством. А ведь другие люди хватали их за ноги и тянули вниз, чтобы насадить поглубже.