— Да. Не знаю, правда, глубокий ли порез…

Мужчина закрыл дверь.

— Я сделаю. Давай-ка садись на лавку, маленькая.

У меня сердце вздрогнуло от его тихого голоса. В Вихре чувствовалась пленительная, опасная сила. Своей энергией он подавлял всякого, и я почти сразу поняла, почему. Любой воин желал победы, Влас же сражался так, будто ему всё равно, погибнет он или останется в живых. Как уж не станешь бояться человека, который не боится умирать?

— Разве так правильно? Я могу попросить кого-нибудь другого, — сказала я.

Его губы искривились в медленной беззлобной усмешке.

— И где твои чаемые целители? Что-то ни одного не видно.

Я сглотнула. Было что-то колдовское в его светлых глазах, и хотелось принять неожиданную помощь, пусть даже такую значимую. Я поняла ещё, что вовсе не страх заставлял меня дрожать, а благая, пусть и невероятной мощи, сила.

— Ты вожак. Не пристало тебе заботиться о таких, как я.

Сказала — и как будто о молнию обожглась. Взгляд Власа стал пристальным, коснулся моих плеч.

— Я не уберёг тех, кого поклялся охранять, — покачал головой он. — Все ваши раны на моей совести.

— Мы с братом здесь чужие, — отозвалась я хрипло. — И ты ничего нам не должен.

Он сощурился — то ли насмешливо, то ли ласково. Не таким я представляла себя хозяина морских берегов. Мы с Эликом слышали, конечно, о Власе, но я думала, что он совсем старый, а оказалось, что, несмотря на седину, мужчине больше сорока и не дашь.

— Я обещал принять вас в свой дом, а, значит, уже принял на себя ответственность за ваши жизни.

Подошёл, взял меня за плечо, и усадил на лавку. Противиться у меня не было ни сил, ни желания — я рухнула, как подкошенная.

— Сняла бы платье. Я не обижу.

Мне было трудно дышать. Я уже не боялась его самого, но чувства, что всколыхнулись в теле, пугали.

— Хорошо, сейчас.

Голос дрожал, слова комкались. Я развязала тесёмки, и на обнажившиеся плечи лёг прохладный воздух. Влас легонько потянул за подол:

— Ниже.

Он хотел помочь с ранами. Он был вожаком, и ничего плохого не замыслил. Но мне стало жарко, потом холодно до дрожи, и вдруг — сладко, словно мужчина был мне другом и защитником не из долга, а по велению сердца. Я опустила платье до пояса, вытащила руки из рукавов. Интересно, ему было понятно там сзади, как сильно я покраснела? Влас ничего не сказал. Теплые пальцы коснулись затылка, убирая косы вперёд — мурашки потекли вдоль позвоночника.

— Неужели в спину били? — сказал он.

— Волосы срезать хотели, — отозвалась я. — Чтоб уж точно рабой назвать, если с собой увезут. Я чудом отпрыгнула, но он резанул вдогонку…

Мужчина убрал присохшие остатки ткани, что я сунула ещё днём. Кое-где пришлось отрывать, но я терпела. Лишь однажды мне было больней, чем сейчас — когда я, свалившись в лошади, сломала ногу. И это был единственный раз, когда мама меня яростно ругала — наверное, сильно испугалась.

Влас между тем взял со скамьи тряпку, обмакнул, и я прикусила губы.

— Раны не опасные.

— Значит, зашивать не надо?

— Нет. Найдётся у тебя, чем мазать?

Я покачала головой.

— Только обычные настои, что заразу убивают.

— Ладно, у меня с собой есть кое-что.

Кожу немилосердно жгло, болел порез на руке, ныло ушибленное плечо. Пальцы Власа боли не причиняли. Он с удивительной для воина бережностью промыл раны, потом некоторое время что-то вроде готовил. Я сидела, не шевелясь, полуобнажённая перед мужчиной, и щёки горели. Понятно, что стыда и быть не должно было, ведь мы ничего странного не делали, но шёпоты в сердце не смолкали ни на секунду. Что-то глубинное вынуждало меня сдаться, успокоиться, но оно же будоражило кровь, звало к неизведанным тропам…

— Ой!

Прохладная вязкость коснулась ран, и я прикусила губы.

— Намазать-то я намажу, — сказал мужчина. — Главное, чтобы перевязь потом хорошо держалась и не мешала.

Он закончил, и раны мои будто замёрзли. Никогда не ощущала подобного — боль словно растворилась в щекотном снегу.

— Спасибо тебе за такое чудо! — смущённо произнесла я. — Мне теперь совсем не больно.

— Хорошо. Давай-ка поднимись. Попробуем устроить повязку.

Я послушалась, и мужчина встал ближе, разматывая тонкую ткань. Её он тоже принёс с собой, у нас с Эликом таких ценных вещей не водилось.

— Придержи здесь.

Ладонь его легла пониже моих ключиц, и словно пламя груди коснулось. Я подняла руку, затем вторую, и мужчина принялся обматывать меня, придерживая на спине проложенную мягкую ткань. Порой пальцы его невзначай касались моих плеч или ключиц, и тогда душу бередило тайное, похожее на грёзу, чувство.

— Ну, вот. Мазь хорошая, завтра уже намного легче станет. На спину только не ложись пока.

Я поспешно натянула платье, и едва не порвала ворот. Показалось, будто Влас за моей спиной тихо хмыкнул. Когда я повернулась, он уже не улыбался.