Теперь мои руки не дрожали. Элик сжал моё плечо, кашлянул. Он выстоит, но что после? Больше уже не поднимется? Раны-то у него не пустяковые были.

— Смотри, та самая! — вдруг ткнул в меня рыжий, с чёрными глазами.

— А это тот, что мне чуть хозяйство не оттяпал! — взвизгнул хромой. — Убью гада!

— Скорее уж я довершу начатое, — оскалился Элик. — Попробуй, сунься.

Они ринулись на нас одновременно, атаковали сплочённо. Дарн схватился с двумя, нам с братом достались рыжий и хромой.

Ох, не была я воином. Никогда, до этого дня, не видела столько крови! Я вскинула меч, отбила несколько ударов, но это было везением погибающего, у которого кровь в жилах кипит от страха. Вот Рыжий полоснул мне по кисти, и пальцы разом ослабли. Сейчас выроню меч!.. Элик почти справился с хромым, но было ему, раненому, тяжко.

— По ногам ей! — крикнул вожак. — Руки не трожь, дурень!..

Рыжий замахнулся, и меня объял ужас. Сейчас уж точно не оплошает! Но появившаяся изнеоткуда тяжёлая рука взяла меня за плечо, резко потянула назад, и я неуклюже села на траву. Перед глазами мелькнула широкая спина в серой рубахе, и рыжего унесло прочь. Через мгновение Элик достал хромого, да и сам упал, теряя сознание. Я поднялась медленно, и, шатаясь словно пьяная, поплелась к брату.

— Элик!

Новых ран не было. Ни единой царапины. Слава богу! Я погладила брата по щеке, всхлипнула… Дрожащими пальцами заправила за ухо надоедливую русую прядку. Косы-то мне не так сильно мешались, а вот отдельные волоски, что из них выбивались, постоянно лезли в глаза. Я посмотрела по сторонам: рыжий и хромой лежали на траве, не шевелясь, но были живы. Вожак стоял перед Дарном на коленях, глядел бешено. Четвёртого нигде не было видно. Испарился, что ли?

И снова на моё плечо легла тяжёлая ладонь.

— Всё. Больше они вас не тронут.

Не знаю, отчего, но я, едва взглянув на Вихря, судорожно сжалась. При нём было боязно плакать.

— Спасибо…

Он кивнул, присел на корточки рядом с нами и вдруг взял меня за руку, осматривая длинный кровоточащий порез.

— Нехорошо задел.

— Заживёт, — прошептала я, чувствуя в теле странную слабость.

Влас нащупал у пояса флягу, открыл зубами тугую затычку на цепочке, и ливанул на рану что-то прозрачное, странно пахнущее. Я выдохнула и дёрнулась: жглось!

— Потерпи, — сказал он, не поднимая глаз от раны.

— Ничего. Мне почти не больно, — отозвалась я, пытаясь казаться храброй.

Мужчина посмотрел на меня, на мгновение коснувшись взглядом губ, и я поняла, что сильно их искусала, пока пыталась сражаться. Влас отложил флягу и потянулся к рубашке.

— Не надо портить, — выговорила я, перехватив его пальцы, что собирались оторвать край. — Оно само заживёт…

Прикосновение вышло обжигающим, и я отдернула руку. Никогда ещё не касалась мужчины, не считая, конечно, Элика, но с ним всё было как-то привычно — руку сжать, потрепать по затылку, шутливо толкнуть в плечо…

Влас не послушал, умудрился оторвать широкий кусок. Приложил к ране, замотал бережно и умело. Наверняка он в своей жизни повидал множество порезов куда страшнее моего, но почему-то решил одарить меня такой неожиданной, почти нежной заботой. Сердце стучало, словно хотело вылететь из груди, и я вскинула глаза, тотчас встретившись с мужчиной взглядом.

Бывают мгновения, сами на себя не похожие — такие долгие, охватывающие чуть ли не целую вечность. Глаза Власа посветлели, но брови были опущены. Он то ли ждал от меня чего-то, то ли хотел что-то сказать — непонятно… Я чувствовала на щеках его спокойное дыхание, и как будто черпала силу из его прикосновения — ведь он по-прежнему держал меня за руку.

Вожак переменился внезапно, встал, отошёл к своему воину, что сторожил главаря.

— Зачем вам девушка понадобилась?

— Дар у неё, — отозвался тот, злобно сверкая глазами. — Руки умелые. Если бы знали, каков братец, его бы тоже прихватили…

Влас больше ни о чём не спросил. Всем было ясно, что больше они не прихватят никого и ничего, дай боги, если останутся живы.

— Парня надо в дом унести, — сказал вожак.

— Много погибших? — спросил Дарн.

— Ни одного. Успели в лес уйти. Добро тоже цело.

Он странно посмотрел на нас с братом, и я нахмурилась. Отступило светлое чувство защищённости, растаяло, как и не было его. В этот миг я особо остро чувствовала себя сиротой.

Тут подошли ещё воины, и я больше на Власа не глядела. Всё гладила Элика по голове, и он раз или два открыл глаза, улыбнулся. Мне было страшно хоть на минуту отпустить его руку.

— Госпожа.

Я вскинула голову, надеясь, что незнакомцы посчитают красные глаза признаком усталости. Мне всегда было стыдно плакать перед мужчинами.