– По кругу…

– Войр, – присела на корточки в шаге от него.

– Все по кругу.

– О чем ты говоришь? Я не понимаю.

– Не забыл по кругу.

– Войр, – я все-таки осмелилась придвинуться ближе и ласково коснулась плеча старика. Он вздрогнул и наконец-то поднял на меня взгляд. – Мне кажется, ты хочешь что-то сказать, но боишься… Войр, – сильнее стиснула его плечо. – Ты же не всегда был… таким. Что-то случилось. Что-то, о чем я должна знать. Поэтому прошу, Войр. Помоги мне.

Мое сердце в груди билось точно сумасшедшее, пока садовник, не сводя глаз, продолжал смотреть. По его выражению лица было сложно что-либо понять. Он словно вовсе ни о чем не думал или был глубоко в своих мыслях, куда не достигнет даже слабое эхо моего голоса.

– Пыль, – вдруг произнес старик, а его губы задрожали. – Пыль в глазах. Грязная пыль… Сверкает, – понес он несусветицу и принялся усерднее копать землю у корней роз. – Пыль в глазах. Сверкает.

– Пыль? – нахмурилась я.

– Солнце! – почти выкрикнул он и вскочил на ноги. – Сверкает. Пыль! Грязная пыль сверкает!

Садовник засуетился: подобрал с земли льняной мешок, в котором почти не осталось удобрения, маленькие грабельки, лопатки.

– Грязная пыль, – прорычал он и схватился за ручки тележки, в которую скинул все садовые принадлежности. – По кругу. Пыль по кругу… Все по кругу. Я не забыл.

– Войр! – окликнула его, когда он толкнул телегу и начал стремительно отдаляться.

И хотела броситься за ним, как вдруг услышала тоненький детский голосок:

– Не обижайте дядюшку Войра. Он хороший.

Я обернулась и увидела, как из-за ствола ясеня под тенью его кроны выглядывает девочка, похожая на маленькую нимфу. Хрупкая. С длинными рыжими волосами, россыпью солнечных веснушек и зелеными, точно сочная листва, глазами, не сводящими с меня настороженного, но вместе с тем любопытного, взора.

– А я не обижаю, – улыбнулась юной нимфе и опять посмотрела вслед обезумевшему старику. Грохот тележки стремительно стихал, а его ворчание с расстоянием между нами вовсе перестало быть слышным. – Просто хотела поговорить с дядюшкой Войром.

– Зачем? Взрослые все равно его не понимают.

Я вздернула бровь:

– А ты понимаешь?

Девочка помолчала, продолжая следить за мной из-за ствола дерева, и заговорила лишь спустя три или четыре удара сердца:

– Нет. Но иногда кажется, что да.

– И как думаешь, что он хотел мне сказать?

Лисава пожала плечами:

– Не знаю, – она переступила с ноги на ногу и чуть сильнее высунулась, чтобы лучше меня видеть. – Дядюшка Войр волновался. А когда он волнуется, начинает говорить всякое, и я его не понимаю.

– Жаль, – усмехнулась я и почувствовала, как поникли мои плечи. – Я тоже не поняла, что он хотел мне сказать. И хотел ли вообще…

Может, в словах Войра и был какой-то смысл, но столь далекий от моего понимания, что, наверное, я никогда в нем не разберусь.

– Леди Цессара, – представилась я, когда наше молчание затянулась, и присела в книксене. – Все в замке зовут меня именно так, но ты можешь называть меня просто Цесса.

Девчушка наконец-то вышла из-за дерева. Стиснув подол серого платья, похожего на то, что носит Марька или другие служанки замка, она тоже поприветствовала меня книксеном:

– Лисава, – «пропела» она тонким голоском и призадумалась, с любопытством оглядывая меня зелеными, точно сочная листва, глазами. – Но вы и так знаете.

– Знаю, – улыбнулась я девочке. – И надеюсь, ты больше не будешь убегать. А то гнаться за тобой в этих юбках сущее наказание.

Дочь кухарки зарделась румянцем и опустила взгляд на серую туфельку, которой ковыряла выступающий из-под земли корешок.

– А зачем вы меня искали? – смущенно поинтересовалась она, но вместо ответа я задала встречный вопрос:

– А зачем ты убегала?

– Подумала, вы разозлитесь, если увидите меня рядом со Златой. Его высочество – хороший и всегда разрешает погладить Урагана, а вас я не знаю. Вдруг вы… – она запнулась и бросила на меня быстрый взгляд исподлобья. – Разозлитесь.

Вот раз! Не ожидала, что Лисава примет меня за какую-то там злодейку. «А принц хороший! Разрешает гладить Урагана», – передразнила ее в мыслях и еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. «Девчонка ранила меня почти в самое сердце», – слезливо подумала и тряхнула головой, прогоняя едкое чувство обиды.