— Спасибо, мистер Чапин.

— Я не сижу на полу и не пью вино с теми, кто называет меня так.

— Спасибо, Лоренс. — Бретт коснулась своей рюмкой его и отпила глоток. Яркий свет огня превращал густо-золотую жидкость почти в янтарную. Она вздохнула и вытянула на полу свои длинные ноги. — Эта комната действительно красивая. Она напоминает мне Кокс Коув, — задумчиво сказала Бретт.

Высокий потолок, стены с колоннами, полки, полные книг в красивых обложках, потрепанная прочная мебель из красного дерева и лимона навевали ей воспоминания о месте, где она прожила такие счастливые дни.

— Кокс Коув? А где это? — спросил Лоренс, сознавая, что ничего не знает о Бретт Ларсен, кроме того, что, как и он, она была американкой и чертовски хорошим фотографом — лучшим среди всех, кого он встречал, но слишком зеленым, чтобы получить баснословный гонорар. — Я жил в Нью-Йорке недолго, но никогда не слышал о городке с названием Кокс Коув, — сказал Лоренс.

— Нет, Кокс Коув это имение моей тети. Оно расположено в Сендс-Пойнт. Это красивое, действительно сказочное поместье.

Бретт не была уверена, что готова обсуждать подробности своей родословной с человеком, которого она едва знала, к тому же европейцы считали дурным тоном интересоваться, откуда у тебя деньги.

— Итак, ты из Нью-Йорка? — спросила Бретт, поворачиваясь к Лоренсу.

От него не ускользнул тот факт, что она перевела разговор, но он не понял из-за чего. Обычно он тоже делал так.

— Я жил там несколько лет, но родился и вырос в Буффало.

— Там действительно так холодно, как говорят?

— Когда ты подрастаешь, ты уже привыкаешь к этому, но однажды уехав, ты стараешься не приезжать туда зимой. «Хорошо, — подумал Лоренс, — теперь поговорим о погоде».

— Ты часто ездишь домой? — Бретт чувствовала, что разговор переходит в русло вежливых вопросов и ответов и думала о том, как долго он протянется.

— Нет, в последний раз я там был десять лет назад, в январе, на похоронах моего отца. Да, старый простак умер в январе. — Он увидел ужас в глазах Бретт в ответ на его, видимо, не очень почтительное замечание: она недостаточно знала Лоренса, чтобы понять, когда он шутит. — Я его всегда высмеивал. Мой отец считал справедливостью Господней, что я приехал домой в январе. Он с ума сходил по своему городу, с его погодой и всем остальным. Он понял мое решение уехать куда-нибудь, но держу пари, сам бы он никогда не покинул его. Он был его домом. — Лоренс не помнил, как давно он рассказывал о своем отце — или о себе самом; наиболее частыми в его кругу были разговоры о последней коллекции, новой зажигательной девочке, кто откуда уволился или кто кого сместил.

— Это говорит, что он был замечательным человеком. Чем он занимался? — Бретт понравилась гордость в голосе Лоренса, когда он говорил об отце, но она расстраивалась от мысли, что у нее нет отца, которым бы она могла гордиться.

— Он был газетчиком. Издавал «Дейли экспресс», таким образом я вырос, окруженный чернилами и сроками. Сейчас моя сестра пишет очерки.

Почему он рассказывал ей все это? Что это была за девица, которая заставила его открыться? У Бретт была неистощимая энергия с целеустремленностью, которая раздражала его любопытство. Она была вперед смотрящая, а в деле притворства и жеманства — совершеннейшим новичком. Она ему нравилась.

Бретт повернулась на бок, подперев голову рукой и наблюдая за Лоренсом. Она была полностью заинтригована им. Он, казалось, очень отличался от того резкого, непоседливого человека, которого она знала. Бретт была так поражена, что не заметила, как бригада, приведя дом в порядок, ушла.

— Почему ты не пошел по стопам отца, в газетный бизнес? — тихо спросила она.

Ее вопрос был настолько разумным, что он повернулся взглянуть на нее. Она наклонила голову в сторону камина и уставилась на огонь. Настолько серьезным было выражение ее лица, что, казалось, она размышляла о смысле жизни. Второй раз неподдельная естественная красота поразила его. Огонь прибавлял золотые блики к ее зеленым глазам, и вдруг его охватило неожиданное желание освободить ее темные кудри от стягивающего их длинного шнура.

Прополоскав горло вином в попытке овладеть собой, он ответил на ее вопрос.

— Я занимался этим немного. Но война изменила мои взгляды на достоверность новостей. Я понял, что разочарован военной журналистикой.

— Ты, должно быть, был совсем молоденьким, — заметила Бретт.

— Я думаю, да, но юность была моей привилегией и продолжалась потом очень долго.

И снова Бретт заметила печаль в его глазах.

— Это ты получил там, — спросила она, нежно проведя пальцами по шраму, почти скрытому под левой бровью, и отдернула руку, смущенная своим порывом. «Что я делаю? — думала она. — Это же мой заказчик, мой первый заказчик. Как я могла зайти так далеко?» — Извини, — нежно пробормотала она.

— Ничего, — ответил он, ловя ее взгляд. Это прикосновение зажгло в нем сильное желание, которое он до сих пор подавлял: она так молода, и это была работа; он знал, что может накликать на себя беду. Лоренс приблизился к ней и после длинной паузы продолжал:

— Это не так благородно, как рана войны: мне попали по голове хоккейной шайбой. — Улыбка промелькнула в уголках его губ.

Он сидел так близко, что Бретт могла сосчитать крошечные морщинки вокруг его глаз, почувствовать тепло его дыхания.