— Он убил моего мужа и что-то ужасное сделал Карлу.

«Ты у меня в руках, проклятое, жалкое ничтожество», — злорадствовал он, представляя Свена Ларсена в тюрьме.

Но этого ему было недостаточно. Свен держал его железной хваткой, подвергая унижениям. И Джефри удовлетворится только тогда, когда сможет контролировать все, чем владеет Свен.

Джефри не рассчитывал на такую же помощь Бретт, какую ожидал и получал от Барбары. Однако он устал от роли внимательного и заботливого альтруиста: для них пришло время выполнять его волю.

От мысли о своем недавнем попечительском визите к Барбаре у него мурашки побежали по спине. Когда она не изливалась в своей любви и преданности, не тянулась к его молнии на брюках, она сетовала на то, что все слишком затягивается.

— Он что, даже еще не в больнице? Ты ведь сказал, что он вот-вот умрет, — сказала Барбара.

И Бретт становилась все увереннее и сильнее. Без его помощи она выпуталась из приготовленной им ловушки. Он считал, что, игнорируя постель, скорее вынудит ее родить ребенка, но, изъявив на свадьбе желание работать, она предложила компромисс — отложить это хотя бы на год.

Джефри чувствовал себя в роли жонглера, подбрасывающего вращающиеся тарелки, стоя на канате. Трюк требовал сосредоточенности, и когда он подбрасывал тарелку, остальные падали, угрожая разбиться. В данный момент все тарелки были подброшены, и он не был уверен, сумеет ли их поймать.

А между тем настало время завернуть гайки еще на один оборот.

По совету умирающего Малколма Бретт поддерживала отношения с Фозби Касвел. Последние полгода они встречались каждый месяц. Сначала встречи были чисто дружескими, но когда Фозби позвонила и попросила разрешение приехать в студию, Бретт поняла, что лед тронулся. Фозби приехала со своей свитой, как глава государства, и после часового осмотра мастерской они перешли в кабинет. Тереза принесла чай, и Фозби подошла к теме своего визита. Она описала тенденцию развития современной моды, рассказала о новых тканях.

— Я видела совершенно потрясающие цвета, Бретт: аквамарина, крокса, морской волны — и все такие сочные, почти транспарантные. Не знаю, с каких времен я не видела подобных платьев, просто дух захватывает, — восторженно говорила Фозби. — Какую бы ты предложила концепцию изображения такой одежды?

Бретт поняла, что Фозби испытывает ее. И, не желая показаться растерянной, она сказала первое, что пришло ей в голову:

— Твое описание вызывает в воображении стиль классической и древнегреческой одежды. Я понимаю, что есть платья вне временной элегантности, отражающие линии тела. Они не требуют ни изменения, ни совершенствования, а только прославления. Думаю, лучше снимать модели и статистов в движении на фоне бесхитростного белого полотна, чтобы подчеркнуть насыщенность ткани. — Она продолжала с таким воодушевлением, словно это была уже ее работа.

Когда Бретт замолчала, Фозби еще какое-то время продолжала писать, потом сказала:

— Ты же знаешь, дорогая, что я очень люблю наряды. Когда я была молодая, мама думала, что у меня какие-то отклонения: когда мы заходили в магазин, я старалась буквально изучить каждое платье, блузку, любой предмет туалета. Любая обнова волнует меня. Иногда я покупаю что-нибудь и отправляю в свою уборную на год или на два, прежде чем надеть. И потом я стараюсь скомбинировать с чем-то, что ношу давно, и это дает полное ощущение, что вещь мне давно знакома. Сейчас это был большой обходной маневр, чтобы открыть тебе секрет: то же самое чувство и в отношениях с людьми, которых я подбираю для работы. Я всегда их тщательно проверяю и провожу с ними много времени, чтобы поближе познакомиться, перед тем как мы будем работать вместе. Ты, наверно, решила, что я или одинока, или садистка, когда приглашала тебя так часто, казалось бы, ни для чего, на самом деле это один из видов моего безумия.

Мне понравились твои мысли. Моя ассистентка свяжется с тобой, чтобы назначить совещание редакторов и подходящее время для съемок. Думаю, тебе пора выйти в свет.

Бретт ликовала. Эта работа будет важной вехой в ее карьере.

День съемок выдался мрачным и дождливым, но на площадке царило оживление. Фозби сидела в своем директорском кресле справа от Бретт и ее камеры. Она была совершенно спокойна и не проявляла ни малейшей нервозности при работе с новым фотографом. Ассистент Бретт разорвал черную обертку с только что отснятой моментальной пленки и передал ей. Она тут же взяла лупу и стала внимательно рассматривать снимок. Задержав дыхание, она подошла к Фозби.

— Изумительно! — воскликнула она, и после того, как все остальные произвели последнюю проверку и приготовления, Бретт начала.

Когда снимали вторую кассету, вдруг погас свет. Проигрыватель замолк на полутоне, лопасти вентилятора стали крутиться все медленнее, пока не остановились. И почти в унисон взвизгнула вся группа.

Бретт, сбитая с толку, побежала вниз и на полпути столкнулась с Терезой.

— Что случилось? Все лампы погасли, — крикнула Тереза.

— И наверху тоже. Пойду в подвал, проверю предохранители.

Все пробки были в порядке, но во всем доме электричества не было.

Бретт объяснила ситуацию Фозби, и та предложила прерваться на ранний ленч, чтобы дать Бретт время решить проблему. Пока вся бригада сидела и при свечах поглощала пищу, Бретт и Тереза упорно дозванивались в контору по надзору за электросетями. Наконец они нашли электрика.

— У счетчика обрезаны провода, посмотрите, вот здесь, — сообщил электрик после тщательного осмотра.

— Вы шутите, — недоверчиво произнесла Бретт.