— Мне действительно надо скоро уходить. Но перед тем, как уйти, хочу тебе что-то сказать. Бретт изменила свое завещание, включив в него детей своей подруги Элизабет, а меня сделала основным правопреемником.

— Ну и что, ей только двадцать пять. Я уже буду в могиле, когда ты сможешь наложить руки на эти деньги. И, кстати, мне очень неприятно, что приходится обращаться к тебе, но ты же понимаешь, что девочке необходимо ее шампанское.

«Она не могла истратить те пятьдесят тысяч, которые я дал ей», — подумал Джефри.

Он понял, что она просто испытывала его. Барбара искала дополнительных доказательств его верности.

— Конечно, завтра в первую очередь. И еще. Естественно, я не смогу рассчитывать на завещание Бретт сейчас, но ты, что — не понимаешь? Это означает, что она доверяет мне, и когда-нибудь она станет наследницей Ларсена, и добиваться, чего я хочу… для нас будет так же легко, как взять погремушку у младенца.

— Ах, понимаю.

Но она ничего не поняла. Все, что она знала — что у нее не было достаточно денег, а любимый ею человек женат на ее дочери.

Перед зеркалом в холле Джефри надел темно-синее пальто с бобровым воротником, наблюдая за Барбарой, сделавшей два добрых глотка виски.

Он шагнул в морозный воздух декабря и глубоко вздохнул, будто впервые за этот час. Решив, что прогулка сможет избавить от тошнотворного запаха сигаретного дыма, Джефри направился вниз по Пятой авеню.

Он перебрался в дом в Грамерси парке, который нравился ему своим изяществом и обилием цветов. Темные комнаты его дома с тяжелыми гобеленами и массивной мебелью служили убежищем, когда надо было в одиночестве помолиться дьяволу мести.

На следующий день после Рождества Бретт и Лилиан сидели за завтраком в солярии в Кокс Коуве. В этом году совсем не было снега, а температура почти не менялась. Снаружи сильный холод очень быстро все заморозил. Солнце светило ослепительно ярко, и возникало ощущение потепления, но все оставалось по-старому. Даже воробей, усевшись на ветку огромного старого дуба над обледеневшим прудом, был похож на чучело. Сад стоял скучным, его земля настолько промерзла, что, казалось, богатое разноцветье весны и лета уже не придет.

А в доме все было наоборот, и разноцветные эмалированные горшки с вечнозелеными лапами елки, обвязанными красными лентами, создавали праздничное настроение.

Джефри вернулся в город до рассвета, сказав, что очень занят бумагами, которые необходимо оставить в связи с тем, что с 1 января входит в силу новое налогообложение.

Они вырвались на празднование Рождества к Лилиан, ежегодно отмечавшей этот праздник, и Кокс Коув превратился в место шуток и веселья с четырех часов до глубокой ночи.

Постоянные жители Северного берега со своими друзьями из города отважно устремились по Лонг Айленд Экспрессвэй — дороге в преисподню — на последний день сезонной распродажи.

Бретт вела себя как хозяйка и пригласила друзей и коллег ее круга, а также друзей и коллег Джефри, и компания получилась даже более колоритной, чем обычно.

Хильда приготовила небольшой традиционный обед на троих. После еды они перешли в гостиную, чтобы отведать гоголь-моголь у камина. Разговор не клеился. Лилиан спросила Джефри о своем брате и его здоровье, и Джефри ответил, что Свен такой же крепкий, как всегда, и работает как заводная машина.

Когда Бретт и Лилиан стали вспоминать прошлые дни Рождества, Джефри погрузился в непонятное молчание. Вместо того чтобы повеселить рассказами о своем детстве и подростковом возрасте, он завел разговор о десятифутовой ели и почти с благоговением указал на шведские орнаменты ручной работы. Затем извинился, сказав, что разболелась голова и ему необходимо лечь. Он так и не вернулся, а Бретт и Лилиан продолжали свою ретроспективу, пока не захотели спать. Лилиан отправилась спать, обеспокоенная поведением Джефри. Он всем своим видом показывал, что любит Бретт, но чувство недоверия, появившееся в день их первой встречи, не покидало ее. Что-то такое было в его глазах: они всегда были напряженными и настороженными, словно долгое время за ним охотились враги, и хотя он не мог определить, кто именно, но не сомневался в их существовании.

— Конечно, я счастлива. Джефри любит меня, — ответила Бретт на вопрос тетки.

— Я вижу, дитя мое. Ты говорила об этом и раньше… но ты сама-то любишь его?

Лилиан наблюдала за своей племянницей после десяти недель, прошедших со свадьбы, и все, казалось, было неплохо, но что-то тревожило ее. Бретт всегда говорила о нем в пышных выражениях:

— Он такой добрый… Он действительно такой милый… И, конечно, он любит меня.

Лилиан понимала, что у Бретт не было перед глазами примеров взаимоотношений любящих мужчины и женщины — мужа и жены. И она страстно желала, чтобы Бретт испытала замужество в полном смысле этого слова.