«Мы похожи», — шептал он. Мне было безразлично.

«Ты дрожишь. Почему?» — он изучал мое тело. Я не знала ответа: озноб боли, озноб удовольствия — это не имело значения.

Все изменилось, когда мне стало лучше>.

Когда Каору ушел, я доползла до ванны — все так делают. Я избегала смотреть на себя в зеркало — так тоже поступают, потому что — гадко. Противно. Горячий душ барабанил в плечи, в шею, в затылок. Ноги словно оттаивали, я почти их чувствовала. Брызги разлетались, ложились на запотевший кафель, а мне было страшно.

Мне казалось, что я просто копирую то, что нормально. То, что должна сделать женщина…

«Давай, Рей. Додумай эту мысль».

…женщина, которую изнасиловали.

Последнее слово я произнесла про себя еще раз. Прошептала. Когда я поняла, что вспоминаю перевод на немецкий, я выключила душ.

«Ты больна, Рей. Когда ты смертельно больна, у тебя только одно настоящее желание — выздороветь. Сколько угодно доказывай себе, что это невозможно, но ты ведь хочешь этого. Всем сердцем хочешь. Остальные желания — это фальшивка, понимаешь? Это обманки, ненастоящие желания. Ты читала о том, что перед смертью жизнь вкуснее? Вижу, что читала. Согласна?

Вижу, что нет…»

Он и в самом деле все видел. Все понарошку, все будто в игре: ненастоящие желания, ненастоящие не-желания. Апатия. Атрофия. Я думала, что все иначе — уже иначе, — но…

Я сидела перед белым, как вата, экраном и пыталась ни о чем не думать. На флэшке Кацураги было много всего — я не стала туда смотреть. Я выпила таблетку и создала документ «Сценарий. doc». Курсор мерцал в конце названия, палец лежал на «вводе». Я думала, где мне найти нужную информацию для постановок, думала о том, как же болит внутри, представляла себе завтрашнее обследование.

Кровь на анализ. ЭКГ. Гинекологическое кресло.

Меня затошнило — просто невыносимо. Стол плыл перед глазами — почему-то очень близко.

В дверь постучали, и я горлом почувствовала пульс. «Он вернулся. Еще не все. Как тогда». Я встала, опираясь на стол. Заполошно колотилась EVA, ей вторила — чужая, не моя — боль в паху.

— Сиди.

Я обернулась. В дверях стояла Аска Ленгли.

— Полегчало? — спросила она, сбрасывая туфли. — Скотина сейчас далеко, и ему не до тебя.

Я только сейчас заметила, что дышу, что стиснутый кулак не дрожит — ни карминной дрожью, ни обычной. Ленгли шла ко мне из коридора, я опускалась в кресло, и на фигуре доктора играли блеклые светотени — коридорная лампа, пласт света из-за двери в ванную, отблеск монитора. Я видела ее движения: она шла, чутко реагируя на свет.

— Интересно здесь у тебя, — сказала Ленгли, устраиваясь на стуле у кровати. Она забросила ногу на ногу. — Давай знакомиться заново. Я — кризисный оперативник «Соул» доктор Аска Ленгли… Сторожевая сука Каору Нагисы.

Имя. Я вздрогнула и увидела, как на секунду изменилось лицо Ленгли: она внимательно наблюдала за мной.

— Понятно, — кивнула Аска. — Поясню сразу. У него очень высокий приоритет в «Соул», а это означает две вещи: нужно охранять его и от него.

Я молчала: слова были точны и пусты. Ленгли расстегнула нижнюю пуговицу пиджака, откинулась на спинку стула.

— Ну что же. Да будет монолог.

Она заговорила: мягко, но очень точно. Я слышала длину предложений, логические ударения и всю выверенную грамматику человека, говорящего неродной речью. Ленгли умело подбирала синонимы и устойчивые выражения.

Я ничего не понимала по смыслу: в ушах стоял сплошной ватный гул.

— А тебе ведь не все равно, — вдруг сказала она громко.

Лицо Аски оказалось в полуметре от моего. Она подалась вперед, глядя прямо мне в глаза.

«Родинка на скуле, — подумала я. — И веснушки».

— Ты сидишь, как фарфоровая. Бледная. Безразличная, немая. Но не дай бог тебя уронить.

Я почувствовала ее руку на своем бедре, а потом было крохотное беспамятство. Когда исчезли алые пятна, Аска сидела на своем месте, а между нами в воздухе кружились, исчезая, тонкие нити. Пахло горелой шерстью.

— Пояс, — подсказала Аска.

Пояс халата, который я стискивала в кулаке, стал намного короче. Я разжала саднящую ладонь — стало легче.

— Прости, но мне нужно твое внимание, Аянами. Я не со шкафом пришла поговорить.

Фарфор. Я вспомнила: на мой семнадцатый день рождения Каору уничтожил все вазы в больнице.

— Итак. Все просто: я слежу, чтобы он не переходил черту.

— Черту?

— А. Ты умеешь разговаривать, — кивнула Ленгли. — Да, черту. Мне не нужны трупы детей и открытая демонстрация способностей проводника. Свихнувшегося проводника. Что же до тебя… Он брал тебя, когда ты хотела и когда не хотела. Когда едва понимала, на каком ты свете. Он уносил тебя на крышу больницы и показывал город. Он мучил медперсонал на твоих глазах…