Горечь. Он болен, он приехал на призыв присоединиться к делу матери — и убил сначала одного ребенка, а потом и второго — уже пытаясь помочь.

Я могу копаться в чужой боли долго. Иногда — слишком долго, так долго, что давно уже пора открыть глаза на несколько простых вещей.

Первое: Кэт умерла по вине Ангела — что бы там ни сделал Икари-кун, ему пришлось вторгаться в личность ученицы не просто так.

Второе: в лицее есть неидентифицированный Ангел, который ведет себя по-человечески. Я вспомнила слова Акаги. Вспомнила ее страх. Вспомнила свой страх. Да, мне тоже немного страшно. Не потому что «Я умру», а потому что «я даже не представляю, как так может быть».

Третье: завтра на уроках всем учителям прикажут усиливать эмпатический аспект, вводить много этически проблемных ситуаций, заострять изложение. И, как всегда: «словесники, вам нужно превзойти себя». Так уже было — пускай не совсем так, — и я помню лицо замдиректора, и не хочу его видеть вновь.

Висок трескался от боли. EVA не хотела думать о беде Икари-куна — маленького человечка, съежившегося у стены.

К сожалению, мне было интересно.

Майя жила над своим кабинетом.

Собственно, это краткое описание жизни медсестры Майи Ибуки.

Наверное, это удобно: по опускающейся лестнице попадать к себе на работу. Наверное. Ученики называют ее «Птичкой». Ее любят и дразнят. К ней приходят и в красках описывают выуженные из интернета симптомы гонореи, а она краснеет. Ей подбрасывают валентинки под двери кабинета — а она снова краснеет.

В голове затухал писк звонка-вызова, в ноздрях кололся запах медкабинета, а я тасовала колоду памяти. Слайд, тонированный сепией боли. Еще один. Еще. Портрет в профиль — сквозь муар обезболивающего. Группа. Портрет-репортаж, тонкая кисть Майи на моем запястье.

На редком снимке медсестра Ибуки обходилась без смущенного румянца.

— Рей, это ты? — спросили из люка под потолком. — Поднимешься?

Наверху было захламлено и уютно. А еще здесь не пахло лекарствами.

— Привет.

Она сидела за столом перед экраном компьютера. Свет небольшой настольной лампы отозвался уколом в голове, усилия при подъеме по крутой лестнице — нытьем в суставах, но в целом все было в порядке.

Достаточно, чтобы увидеть главное.

В окне выполняемого процесса красивыми облачками взрывались удаляемые файлы.

…Она собирала это примерно полтора года.

Статистика подростковых абортов — с точностью до населенного пункта. («Видишь, Рей? Там, где появлялся Ангел, молодые люди не хотят детей. Вообще, понимаешь?» — сокрушалась она, делая мне укол).

Полная копия «Малого хирургического атласа» в высоком разрешении. Его сканировал фанатик своего дела. («Знаешь, я придумала та-акой раздаточный материал!»).

Подборка о вреде курения. ООНовская статистика, кажется. Кажется, это ей достали в обход комитетов. Кажется, я даже помню, как она хвасталась ею, и что в кабинете пахло тогда пролитым нашатырем, а за окном цвело что-то розовое.

Материалы спецкурса по валеологии для третьего класса сейчас стирались с жесткого диска.

Shift+Delete.

— Садись, — сказала Майя и улыбнулась. Улыбка получилась тусклая, растерянная. Мертвая.

Я сняла со стула короткий халатик и повесила его на спинку. Под халатиком нашлась коробочка от столовских бутербродов. «Тема три, — вспомнила я, садясь. — „Быстрое питание: слово о пользе, слово о вреде“. Майя дивно убедительно все расписала».

Иногда хочется, чтобы опухоль что-то сделала с моей памятью.

— Болит голова? Поставить укол?

Я покачала головой: сказать хоть что-то не получалось. За спиной сидящей в вполоборота ко мне Майи стирались ее надежды на скромное учительство.

— Доктор Акаги рассказывала об инциденте с Кэт Новак?

Ибуки пожала плечами:

— Доктор Акаги заперлась у себя.

«А ты — в себе».

Нужно всего лишь набрать побольше воздуха и внимательно следить за речью. Это не так сложно, правда, Рей? Майя Ибуки должна понять весь — весь, без остатка — ужас произошедшего, потому что я хочу ее попросить…

— Нет, — сказал Майя. — Рей, пожалуйста!

Не голос — слабый писк. Прости, Майя. Я вижу, что у тебя сегодня тяжелый день и без меня, но:

— Надо.

— Рей, ты же знаешь, что мне запрещено колоть тебе…

— Ты не будешь мне ничего колоть.

Она молчала и смотрела на меня, и я видела ее эмоции лучше, чем глаза, чем лицо: их скрывало сияние монитора за спиной медсестры.

— Но…

— Я вколю сама. Мне нужны три ампулы. Три шприца.

Остальное все есть, добавила я про себя.