И прошелся ладонью по своему мечу. Харальд вскинул руку, но не успел его остановить.

– В буре копий сверкнуло его…

Тут брат споткнулся.

– Одина пламя, – проворчал Харальд, завершая вису. – Что, забыл, как называется меч в ваших героических стишатаx? И какoго Хеля ты оснулся отравы?

– Чтобы размазать её по мечу, – объявил Свальд. – А что мне сделается? Я не Один, которому суждено умереть от яда Ёрмунгарда. Я человек. Можно сказать, теперь я единственный смертный, который коснулся отравы, капающей с клыков Мирового Змея. А что случилось со здешней поварихой, брат? Уж больно послушной она стала после тебя…

Харальд мельком глянул на Свальда. Подумал – есть в родичах что-то безрассудное, несмотря на всю их хитрость. Впрочем,иначе не было бы ярлов Сивербё. И Турле с Огером жили бы, крестьянствуя потихoньку или приторговывая на торжище тем, что смастерили. В походы ходили бы только по молодости…

– О поварихе мы поговорим после боя, – бросил Харальд.– Но за лезвие больше не хватайся. Это я знаю, что ты человек – а яд нет.

Свальд пожал плечами. И перекинул меч в левую руку. Натянул на правую свеpкающую рукавицу. Блестящее серое железо тут же облепило пальцы, легло поверх ладони сплошной чешуей…

аральд, не глядя на него, вскинул открытую флягу. Запрокинул голову, глотнул, не касаясь губами горлышка.

Яд Ёрмунгарда студеным комком прокатился по горлу,и язык онемел. Он замер, прислушиваясь к себе.

На лопатках вдруг зачесалась кожа. Так зазудела, что Харальд даже зубами скрипнул от желания пройтись по ней ногтями. Причем свербело как раз там, где в спину вросла змея.

В прошлый раз, на драккаре, когда он вот так же глотнул яда, зуд был не таким сильным. И чесалось ниже,там, где шрамы. Сейчас все было по-другому – от возбуждения? Или от близости тех, кто связан с Одином? Ингви, вороны…

– Свальд, глянь, что там со змеей, – велел Харальд, разворачиваясь спиной к щелястой двери.

Брат шагнул к нему, уставился на лопатки. Сообщил:

– Все по-прежнему. Змея различима, но она срослась с телом. Сплющенная, будто дохлая. Наружу из кожи не торчит, и узор на ней блестит, словно соплями намазанный. что случилось, Харальд? Тебе не по себе? Может, не следовало хлебать яд, словно эль?

– Так надо, - буркнул Харальд.
– В прoшлый раз, на озере, мной управлял Один. Я тогда чуть не задушил Сванхильд… хочешь оказаться на её месте?

– Нет, – серьезно ответил Свальд.

Харальд опустил на землю первую флягу,ту, что с ядом – и поднял вторую, с кровью Ёрмунгарда. Выдернул из ножен, прицепленных к веревке на поясе, нож, облил его кровью. Подумал – яд родителя для врага, кровь для себя. Прежде от крови Ёрмунгарда в нем пробуждалась сила отца вместе с его жаждой чужих мук. И уходили мысли. Конечно, в бою с богами затуманенный разум не лучшее подспорье. Но если положение станет безвыходным, нож станет последней надеждой…

Харальд, нахмурившись, отложил вторую флягу. Подцепил с земляного пола свою рубаху, заправил рукава внутрь, превратив одежку в подобие куля. И сунул туда секиру. Объявил:

– Пора. Эйнар, наверно, уже рядом с кухней. Я пойду первым, ты за мной.

Свальд кивнул. Потом прижал к груди руку с мечом – ту, на которой поблескивала рукавица. Наклонился, другой рукой одернул незапоясанную рубаху. Грязный подoл повис с двух сторон, закрыв по бокам оружие и ладонь, на которой горела начищенным железом рукавица.

Главное, не споткнуться на бегу, насмешливо подумал Свальд, шагая к двери. Сутулиться придется так, чтобы не было видно меча, приатого к телу. И лезвие клинка окажется рядом с тем местoм, что дорого каждому мужику. Как бы главного лишиться…

Пока Исгерд евала запеченную свинину, Труди молчала, не сводя с неё глаз. Но едва Исгерд взялась за чашу с элем, девка выпалила:

– Почему мои сестры не уплыли на Ютланд? И где сейчас отец?

Исгерд сначала глотнула эля, потом ответила:

– Конунг Гунир погиб, Труди. Брегга с Асвейг оплошали в Йорингарде, поэтому Харальд кое о чем догадался. Он пришел к твоим сестрам, чтобы допросить их. И застал там Гунира…

Слова текли, складываясь в историю. Исгерд уже рассказала про цвергов, дошла до Одина – и вдруг заметила, что творится с Труди.

Дыхание младшей Гунирсдоттир участилось. Рот приоткрылся,из-под задравшейся верхней губы блеснули крепкие зубы.

– Не горюй, Труди, - громко сказала Исгерд, решив, что падчерица думает об отце. – Мы отомстим за конунга…