Главный Будайский госпиталь имени святого Иштвана расположился на другом берегу. В носу свербело от стойкого запаха лекарств, и это напомнило Генриху о госпитале Девы Марии, который разгромили по указу епископа Дьюлы.

Немалых усилий стоило вернуть работу на круги своя, отчасти скрываясь в замке Вайсескройц, отчасти работая подпольно в иных, менее известных госпиталях. Алхимия — великая наука, превращающая неживое в живое, все еще была под запретом церкви.

К Андрашу не пустили.

Генриху отвели отдельные покои, застеленные белыми покрывалами, уставленные цветами в фарфоровых горшках, и там его руки все-таки осмотрел медик, притрагиваясь к ладоням бережно, почти невесомо, с нескрываемой опаской.

— Болит, ваше высочество? — ласково спрашивал медик.

Генрих вздрагивал, пытаясь не глядеть, во что превратились его руки, но боль терпел — привык терпеть с детства.

— Я принесу обезболивающее… — начал медик, но Генрих отпрянул:

— Нет, нет! Ни в коем случае! Я запрещаю!

Медик удивленно глянул, но ничего не сказал.

От мази пахло головокружительно дурно, и мигрень разыгралась с новой силой, так что Генриху положили на лоб мокрое полотенце и оставили отдыхать на кушетке.

Время тянулось невыносимо медленно — сколько прошло? Два часа? Шесть? Восемь?

Раздражающе звонко тикали часы.

Генрих проваливался в дремоту, будто падал на дно Данара. И думал об огненном жерле печи-атонара. О черном кресте на листовках из Авьена и о татуировке на коже погибшего. Обо всем на свете и ни о чем толком.

Когда в окне забрезжили лучи утреннего солнца, к Генриху пришли с докладом, что операция пришла успешно и Андраш в сознании.

Он был похож на подстреленную птицу — взлохмаченный, худой, с заострившимся носом и пуговичными глазами. Пуля прошла на вылет через легкое, и теперь из бинтов торчала дренажная трубка, а возле изголовья кровати возвышался штатив с привешенными к нему стеклянными колбами, от которых спускалась резиновая трубка и пряталась заостренным концом в локтевом сгибе адъютанта.

— Ваше… высочество! — просипел Андраш прежде, чем Генрих успел открыть рот. — Вы… в порядке?

Генрих подошел ближе, хотел дотронуться до руки адъютанта, поймал взглядом собственные руки-клешни — в бинтах и мази, — и просто улыбнулся в ответ.

— Ты поступил по-геройски, друг мой. Я винил бы себя, если б…

Андраш кашлянул и со свистом втянул воздух.

— Пустяки, ваше высочество… Царапина.

— Больному нельзя много говорить, ваше высочество, — мягко вмешался один из медиком. — Необходим покой…

— Конечно. — Генрих понимающе кивнул. — Надеюсь, он поправится к нашему отъезду, потому что в Авьене я сразу же в торжественной обстановке представлю его к железному кресту героя!

— Ваше… — Андраш привстал и ухватил Генриха за запястье.

Прикосновение разбередило раны, но Генрих сумел улыбнуться через боль:

— Все хорошо. Ты заслужил. Подумать только, как причудливо складывается жизнь! — он покачал головой. — Всего два месяца назад я сам лежал в постели, а ты молился о моем выздоровлении. Теперь… — вздохнул, выпростал руку и обратился к медикам: — Долго ли?

— Будет зависеть от организма больного, — ответили ему. — Сейчас необходим покой и инфузионная терапия.

— Что? — Генрих непонимающе сдвинул брови, и один из медиков тронул штатив.

— Физиологический раствор поступает прямо в кровь, а благодаря такой системе возможно за один раз ввести довольно большой объем лекарства и снизить вред на стенки сосудов.

— Прямо в кровь? — повторил Генрих и поднял глаза на сосуды.

В солнечных лучах они золотисто поблескивали, и кружащаяся в воздухе пыль походила на вспыхивающие и гаснущие искры.

Как холь-частицы под микроскопом.

Вспомнилась последняя встреча с Натаниэлем: изможденный, дышащий хрипло и болезненно, время от времени отхаркивающий кровью, он говорил, что опыты не увенчались успехом. Эликсир, настоянный на крови Спасителя, не дает никаких результатов, пить ли его однократно или несколько раз на дню.

И Генрих был убежден, что формула не полноценна. Что требуется что-то еще, о чем не знает ни он сам, ни доктор Уэнрайт.

А, может, дело было не в формуле?