Мне и самому эта внезапная, почти сумасшедшая идея нравится до чёртиков, а блеск в зелёных глазах, глядящих на меня почти с восторгом, — лишнее подтверждение, что снова всё делаю правильно.

— Правда, поедем? — ёрзает на моих коленях, а я смеюсь. — Не обманываешь?

— Нет, глупая, — чуть прикусываю мочку уха, слизываю след укуса, а Ева тихо смеётся. — Я многое недоговариваю, но ещё ни разу не соврал.

— Но ты же расскажешь мне всё, да? — Обнимает руками за шею и трётся щекой о мою грудь, что та кошка, а меня снова волна желания накрывает. — Если захочешь, конечно...

Пересаживаю её к себе вперёд лицом, а она охает, когда за ягодицы её поддерживаю, чуть сжимая. Она такая тёплая, что хочется греться о неё... бесконечно.

— Сейчас я съезжу в одно место, это очень важно, — говорю и чуть прикусываю кожу на её шее. — На пару часов всего, не дольше.

Ева всхлипывает, когда сжимаю рукой её левую грудь, и пододвигается ближе, упираясь лоном мне в пах. Член болезненно дёргается, ожидая награды за мучения. Между нами лишь тонкая преграда из белья, но именно это делает ощущения в сотню раз острее.

— Уезжай, — раздаётся хриплое над самым ухом, и её губы накрывают мои, а юркий язык проникает в мой рот.

Целуемся самозабвенно, отчаянно, а кровь шумит в ушах, путешествуя по венам рваными толчками.

Эта девушка сведёт меня с ума, без вариантов. Когда-нибудь я точно сдохну, не пережив прилива нежности, что испытываю всякий раз рядом с ней.

— Сейчас поеду. — Мой голос похож на хрип умирающего, когда до последней черты всего один шаг.

С Евой готов рухнуть в пропасть, разбившись насмерть об острые камни, чтобы через секунду снова взлететь.

Вырваться удалось далеко не сразу, ну и хрен с ним. Когда еду в направлении "Жажды жизни", где меня уже ждёт Викинг, в голове мелькает мысль, что сам себе напоминаю кролика, который только и знает, что трахаться. Какое-то безумие, помешательство, но рядом с Евой меня клинит, как долбаного юнца. Но жалуюсь ли я? Хрена с два, не дождутся.

Как там в знаменитом фильме говорилось: "В сорок лет жизнь только начинается". И я совсем не возражаю.

— Ты прям весь светишься, — ухмыляется Викинг, встречающий меня возле ворот клиники.

— Зависть тебя погубит, — говорю, пожимая ладонь Вика. И перевожу разговор в нужное мне русло: — Всё в силе?

Викинг кивает и ведёт к главному входу клиники. Вечернее апрельское небо — хмуро и неприветливо, но в воздухе уже отчётливо пахнет весной, и это дарит новую надежду.

— Как он? — спрашиваю, когда проходим просторный холл и оказываемся в широком светлом коридоре, в котором по обе стороны тянутся ряды одинаковых тёмно-коричневых дверей. Ламинат под ботинками слегка пружинит, а мне уже не терпится поговорить с Артёмом и понять, кому и за что он всё-таки должен.

— На удивление, в норме, — замечает Викинг, не поворачивая головы и следуя чуть впереди. — Я просил ребят держать меня в курсе, каждый час отзванивались. Пришёл в себя, даже дёргаться перестал. Его прокапали, так что почти на человека похож стал.

— Спасибо, — говорю, когда Викинг останавливается на первой ступеньке широкой лестнице, ведущей на верхние этажи.

Отмахивается от меня, словно ничего не совершил, ничем не помог. В этом весь Викинг — никогда не может адекватно реагировать на благодарность, вечно считает, что всё это должное и закономерное. Такой, собственно, и Карл.

— Его разместили в отдельном закрытом боксе. — Достигаем третьего этажа, где находятся отдельные палаты особенно матёрых пациентов, от которых лишь одни проблемы. — Уж слишком буйный товарищ попался, ты же сам всё видел.

Точно, видел, но лучше бы зажмурился. Слишком уж неприятное зрелище.

Когда рассказывал Еве о том, в каком дерьме на этот раз оказался её брат, всё-таки умолчал, насколько плох он был, когда я обнаружил его в гараже Карла. Не нужно это ей, потому что и так расстроилась сверх меры. Как бы удержаться и не прихлопнуть её брата — идиота?

Викинг на ходу достаёт из кармана телефон и набирает какой-то номер. Что-то выслушивает, потом отрывисто отдаёт приказы — я не вслушиваюсь — и убирает мобильный.

Осматриваюсь по сторонам, но на светлых стенах нет ни плакатов, ни объявлений. Пустота и тишина.

— Доброе утро! — произносит уже знакомый мне по вчерашнему визиту врач, выходя из-за очередного поворота. Не клиника, а катакомбы, мать их. — Пациент как раз проснулся и планово осмотрен.

— Андрей Петрович, обрисуй ситуацию, — просит Викинг, а я весь обращаюсь в слух.