— Не надо было приезжать, ты же занят, наверное, было, — смотрит куда-то в сторону, а на щеках красные пятна проступают.

— Покажи руки, — прошу, пропустив мимо ушей доводы её совести. — Сильно поранилась?

— Нет, ничего страшного, всё уже прошло, — отнекивается, но ладони за спиной прятать продолжает. — Да там и не сильно было, правда.

Делаю шаг в её сторону, а она отступает, пока не упирается спиной в стену. Беру пальцами подбородок и слегка провожу подушечкой большого пальца по нежной коже.

— Ева, руки покажи, бесполезно же спорить.

— Тиран, — улыбается, но руки протягивает. А потом продолжает виновато даже как-то: — У меня бинтов нет.

Смотрю на тонкие предплечья с почти прозрачной кожей, под которой тянутся дорожки тонких синих вен, на хрупкие кисти, обмотанные белыми бумажными полотенцами, с проступившими пятнами алой крови.

— А говорила, не сильно… — Беру её ладошки в свои и провожу по внутренней стороне предплечья, наслаждаясь, насколько нежная кожа. Такое приятное ощущение, что готов наслаждаться им до смертной черты.

— Просто крови много, а так не страшно, — говорит так тихо, что еле расслышал. Когда касаюсь сгиба локтя, она вздрагивает, но руки не вырывает. Не знаю, зачем делаю это, но словно в другую реальность проваливаюсь, где нет ни звуков, ни мыслей, лишь чистые эмоции, от которых рвёт на части, а беспросветная тьма распадается на миллионы ярких искр.

Шум воды прекращается, а Фельдшер возникает в коридоре с заветным чемоданчиком наперевес и выразительно окидывает нас взглядом, покашливает даже.

Ева выдёргивает руки, чуть морщится и ведёт нас за собой в крошечную кухню, где окно разбито вдребезги.

— Это выбили раньше, а второе, в спальне, во время нашего разговора, — говорит Ева, виновато глядя на меня. — Извините, у меня не прибрано, я просто не успела.

Маленькая дурочка, не прибрано у неё. Какая на хрен разница, вымыты ли тарелки, когда такая ерунда творится? Бежать из этого дома ей нужно, или заставить её брательника уже решить все вопросы, пока я башку ему не снёс.

— Давайте посмотрим, что там с вашими ладонями, — говорит Фельдшер и деловито подходит к Еве.

Она присаживается на табурет и покорно протягивает травмированные конечности. Отворачиваюсь, чтобы не смущать её взглядом, да и Фельдшер не любит, чтобы под ногами путались. Подхожу к плите, включаю чайник и открываю холодильник, потому что нужно хоть чем-то заняться. Думаю ли о том, что нехорошо в чужих домах шарить в припасах? Нет, потому что сейчас точно не до правил этикета. Еве нужно выпить горячего сладкого чаю и съесть что-то, что сможет восстановить силы. На полках тем временем даже мыши не висят в своих петлях, предпочитая более лёгкую смерть. Она, интересно, вообще ест?

Эта девушка странно действует на меня. Поглядываю на неё украдкой, когда Фельдшер, сохраняя молчание, обрабатывает порезы и достаёт на блюдце осколки, которых, слава всем невидимым богам, совсем немного. Ева красивая, такая чистая, светится изнутри. И ещё эти её веснушки, даже у меня их меньше, и напряжённый, серьёзный взгляд — всё это не даёт покоя. Не понимаю, что шевелится внутри, когда думаю о ней, такой слабой и сильной одновременно. Мне отчаянно хочется её защитить от всего, что может причинить вред и боль, будто этим смогу залить цементом пропасть между нами.

— Зашивать не придётся, — говорит Фельдшер, заканчивая перевязывать стерильными бинтами ладони. — Выпишу пару препаратов, заживёт отлично. Но придётся пару-тройку дней повязки менять, руки не мочить и не напрягать. Справитесь?

Ева застывает, точно Фельдшер ударил её наотмашь.

— Но мне ведь работать нужно, я и так...

— Работать всем нужно, милая барышня, — твёрдым тоном отметает все возражения Фельдшер, — но за несколько дней мир не рухнет.

Ева кивает, а у самой на лице настоящее отчаяние. Вот только пусть попробуют её уволить.

— Если нужен больничный, я помогу, — продолжает Фельдшер, складывая инструменты в чемоданчик. — Вот рецепт, сходите в аптеку, и всё будет хорошо. А я поехал.

И выходит из дома, а я продолжаю стоять возле пустого холодильника, потому что не собираюсь оставлять её одну. Не сейчас.

Несколько дней! Это же целая вечность, когда у тебя три работы и каждая связана с физической активностью. Я не могу, просто не могу позволить себе прохлаждаться, дожидаясь, когда же меня уволят.