— Всего-то? А сталь на заводе не отливаешь? Троллейбус на досуге не водишь?

Всё ещё в стакан свой пялится, словно на его дне может истину найти, а мне окончательно не по себе становится. Вот что он хочет от меня? И ведь уйти не могу, и послать его не получится, потому что уволят. Артур чётко выразился: посетители должны остаться довольны. Вот же влипла!

— Не отливаю. И не вожу.

Ладони вспотели, и я незаметно пытаюсь вытереть их, хотя мало помогает. Почему-то наедине с ним так странно чувствую себя, хотя никогда за собой подобного не замечала. И даже понять не могу, что за ощущения, но аж подташнивает. Скорее бы выбраться отсюда, на улицу выйти и свежего воздуха глотнуть, потому что ещё немного и, наверное, задохнусь.

— Удивительно, — пожимает плечами и снова откидывается на спину дивана, не выпуская стакана с виски из пальцев. — Ева, присядь, пожалуйста.

В голосе — сокрушающая, обезоруживающая усталость и мольба, которой не могу противиться. Сглатываю и делаю крошечный шаг в его сторону. Так неправильно, я не должна этого делать — по целому ряду причин, — но подчиняюсь.

Ещё один шаг, второй, и я вот я уже сижу на краешке дивана, готовая в любой момент вскочить и бежать отсюда со всех ног. И так, наверное, будет правильно. Но пока что, совсем немного, но посижу.

Украдкой кидаю взгляд на Родиона, а он вопросительно заламывает бровь, пряча улыбку в аккуратной рыжей бороде. При всём внешнем несовершенстве не кажется страшным, тем, кого стоит бояться. Или, может быть, просто слишком устала, чтобы спорить — не знаю и разбираться в этом пока что не буду. Потом подумаю, не сейчас.

— Есть хочешь? — спрашивает и, не дожидаясь ответа, пододвигает в мою сторону блюдо с креветками под винным соусом. Рот наполняется слюной, и я сглатываю, потому что это уже слишком. — Бери, не стесняйся.

Эта странная забота почти незнакомого человека пугает, но и согревает одновременно. Я, в общем-то, не привыкла к такому обращению, и от этого так странно на душе.

— Нет, спасибо, — смотрю на свои ноги и смахиваю невидимые крошки с подола тёмно-синей форменной юбки. — Нам нельзя, да и я не голодная, честное слово.

Всех официанток “Корсара” заставляют носить длинные юбки, белые рубашки с пышными рукавами, вечно спадающими с одного плеча и корсеты. Симпатично, но жутко неудобно. А с моей худобой только корсета и не хватает, вообще на воблу вяленую похожа становлюсь. Но устав ресторана — превыше всего, приходится мириться.

— Ева, бери, — понижает голос, и теперь он опасно вибрирует вокруг, обволакивает, а я вздрагиваю. — Я же знаю, что Артур не разрешает официанткам есть здесь.

— Но я не голодная, — ещё пытаюсь сопротивляться, хотя живот мучительно сводит, а вязкая слюна наполняет рот. — Честное слово.

— Ева-а… — протягивает, глядя на меня, чуть наклонив набок голову. — Не бери в голову всю эту чушь о возможном увольнении, ничего с тобой Артур не сделает. Так что уважь старика и возьми креветку. Что тебе стоит?

Старика? Но он не выглядит таким. Да, ему лет сорок, но это же не старость.

— Хорошо, только пить не заставляйте, — улыбаюсь, чувствуя как краснеют щёки.

Он смеётся, а я аккуратно накалываю на вилку одну креветку, самую маленькую. Только одну съем, больше не стану. Неприлично же. Но куда там, голод и усталость сильнее, и очухиваюсь, когда блюдо оказывается абсолютно пустым. Хорошо хоть не вылизала, с меня станется.

Родион молчит, продолжая напряжённо вглядываться в содержимое полупустого стакана с виски. А мне так спокойно сейчас, что хочется только одного: свернуться калачиком и заснуть, чтобы никто не мешал выспаться наконец-то.

— Почему ты вчера убежала? — раздаётся вопрос, услышать который уж никак не ожидала. — Испугалась чего-то?

Смотрю на него во все глаза и не могу понять, о чём он. Такое странное выражение лица, и взгляд не поднимает…

— Нет, вы что? Я торопилась очень, смену нужно было сдавать, домой хотелось.

И это чистая правда. С чего он напридумывал себе не пойми чего? Просто среди заказчиков нашей пиццерии иногда попадаются такие придурки, что за время работы выработала привычку всё делать быстро, чтобы ни у кого из них не возникло соблазна позволить себе лишнего.

Он молчит и весь будто заледенел. Рыжие брови сведены к переносице, меж ними складка залегла, а губы сжаты в тонкую линию. Хочется рассказать, что такое настоящий страх, когда внутри всё клокочет от паники, а в горле ком душит, дышать мешает. Но нельзя, потому что мужчинам такого не понять, да и зачем ему мои проблемы?

— Всё хорошо, — дотрагиваюсь до ладони, а он вздрагивает, точно ударила его. Отдёргиваю руку и поднимаюсь на ноги, потому что и так слишком расслабилась и позволила себе то, за что меня в любой момент могут вышвырнуть за порог “Корсара”, точно нашкодившего котёнка. — Может быть, ещё что-то принести?