— Тогда… управление кланом окажется в руках вашего супруга, а вы… неприкосновенны.

— Давай поженимся?

Кен уставился на меня широко распахнутыми глазами.

— Что?

— Говорю, давай поженимся’ Раз уж оба не хотим быть игрушками в руках Совета.

— Невозможно, — от словно обмяк, сдался. — Все будут в ярости.

— «Все» это кто? Совет? Менети?

— Все разом, — Отани нахмурился. — И, потом, Глава…

— Глава хорошо, если доживет до вечера. Мы должны успеть.

Почему он не соглашается? Обоим же выгодно. Хотя, кажется, понимаю. Сама при малейшем упоминании о замужестве убивать готова, а Кен что, должен смириться?

— Госпожа, может быть, поищем другую возможность?

— Прости. Зря я это предложила. Извини, что навязываюсь. Наверное, у тебя есть девушка?

— Нет, — ответил он машинально. И тут же пояснил: — Даже если бы и была… пока я рядом с вами, пока нужен вам… ни о каких других женщинах речи быть не может.

Ну вот, как ледяной водой окатил.

— Попросила же прощения! Обязательно напоминать?

Я завелась, хотя самой было противно. Разумеется, у него никого нет! Жизнь саро

— служение. Подчинение старшему. А сейчас выше меня только Глава. Ну, и еще Совет, наверное. А Кен еще и долг крови выплачивал.

— Договорились же — ты больше ничего не должен. Тем более, жениться или хранить верность.

Кен молчал, и я продолжила:

— Еще раз извини. Больше не потревожу.

— Что? — Кен словно проснулся. — Прогоняешь? Я больше… не нужен?

Снова «ты». И почему так больно? Почему срывается дыхание и так тянет в груди? Это «не нужен» полоснуло острым лезвием лунно мерцающего меча. Да лучше бы ударил.

— Нужен, Кен. Очень. Просто не хочу заставлять.

Он шумно выдыхает. А потом хватается за голову:

— Лара! Что же ты делаешь? Что творишь?

Растерянное лицо, ужас в глазах. И, кажется, от этого я сама впадаю в панику.

— Да что мне делать-то?

Крик приводит в чувство обоих. Кен наконец-то вырывается из объятий мягкого кресла, подходит близко-близко. Кажется, сейчас скажет что-то очень важное, очень… личное. Такое, что захватит дух, закружит в водовороте безумия.

Жду чуда, и оттого не сразу понимаю:

— Госпожа, ради вас я готов на все. Но только не оскорбить Главу. Он сам должен выбрать вам мужа.

— Как? — вместо слов или слез из груди вырывается рычание. — Дедушка уже сказал: все — мне. Разве в это «все» не входит право решать самой?

— Глава еще жив!

— Когда умрет, будет поздно!

Ору ему в лицо и вдруг понимаю абсурдность происходящего: это Отани должен умолять меня спасти Клан. Любой ценой. Уговаривать, приводить доводы, а вместо этого…

— Что мы творим? — хватается он за голову. В глазах плещется ужас.

А я не могу говорить от смеха. Истерика рвется наружу, сгибает пополам, заставляет упасть на кровать и корчиться в судорогах нескончаемого хохота.

— Кен! Скажи… что для тебя Совет? Ты готов пожертвовать кланом по его приказу?

Он пережидает, опустившись на пол рядом с кроватью. И вздыхает:

— Я все отдам за клан. И за вас, моя госпожа!

С истерикой справилась, теперь бы отдышаться. А тут горько прозвучал вопрос:

— Почему вы предложили это именно мне?

— Да потому что люблю тебя, идиот!

В наступившей тишине не слышно даже дыхания. Она давит на виски, она ошеломляет, сводит с ума. И выдох Кена кажется оглушительным:

— Что вы сказали, госпожа?

Ох, как не хочется повторять! От стыда бы не сгореть. Но у Отани уже приступ самобичевания. Ох уж эти саро! С подчиненными прут напролом, не сомневаясь в собственном величии, а с вышестоящими готовы под землю уйти, лишь бы не оскорбить, не показаться наглыми.

— Госпожа, я недостоин такой милости. Я буду рядом с вами, пока не прогоните. Буду служить до последнего дня, до последнего вздоха. Но стать вашим мужем не могу.

— Тебе не плевать, что скажут остальные?

— Не в этом дело. Ради вас я брошу вызов любому, даже Верховному Совету. Но свадьба без одобрения Главы невозможна.

— Хватит уже, а? Сколько лет ты тащишь на себе весь клан, позволяя Главе играть роль марионетки? Кому, как не тебе дед может доверить своих людей? И свою внучку?