– Ты тоже профессионал высокого класса, Кент, не мне тебя учить, если ты имеешь ввиду оружие, то у тебя наверняка с Афгана припрятана хорошо пристрелянная пушка.

Он прав, мерзавец, пушка есть. Хорошо спрятана и хорошо пристреляна. Дураков нет среди больших людей, по блату в их компанию не вотрешься, естественный отбор - выживает умнейший.
– Тогда у меня все, - мне смертельно хотелось курить.

– До связи. Если что-нибудь непредвиденное - связь по инструкции.
– В голосе Кобры явно чувствовалось облегчение. Надо бы, конечно, спросить каким образом они планируют передачу кейса, но немного подумав решил, что переговорное устройство обеспечивает постоянный контакт между нами.

Я съездил на Павелецкий вокзал, забрал рюкзак с кейсом под пристальным взглядом хмурого мента, неторопливо расхаживающего вдоль узких коридоров камеры хранения, на всякий случай оставил в ячейке полиэтиленовую сумку набитую газетами, зарезервировав тем самым за собой ячейку - в камеру хранения стояла внушительная очередь железнодорожных скитальцев.

Отвез все домой, немного перекусил, с удивлением рассматривая специально изготовленный для подобных целей рюкзак.

В сторону обращенную к спине был вшит тонкий пластик, а все остальные представляли собой поролон, обшитый брезентом. Кейс, большой как чемодан с закругленными углами, армированный металлом и оснащенный цифровыми замками, легко входил в рюкзак узкой стороной и закрывался клапаном так, что не было необходимости ни завязывать, ни застегивать, достаточно было защелкнуть одну-единственную металлическую кнопку. Рюкзак совершенно скрадывал форму кейса и удобно размещался на спине.

Затем я сходил в одно место, неподалеку, где находился тайник, извлек оттуда ПМ и вновь замаскировал тайник.

Вернувшись домой, я запер дверь на замок, чтобы Женька Баранов ненароком не зашел, неторопливо и тщательно протер ПМ от смазки привел все в порядок, сложил в полиэтиленовый пакет и спрятал в ящик гардероба.

Затем я занялся замками кейса. Мне не составило большого труда открыть их. Я засек время, которое потратил на их открывание - вышло на оба замка четыре с половиной минуты.

Теперь мне необходимо было сделать разрядку. Я вышел в коридор и подошел к двери комнаты Женьки Баранова, которая находилась напротив лестничной клетки и постучал.

Прозвучало "Да", полное гордого достоинства и французского прононса. Следовало соблюдать ритуал, и я как можно подобострастнее произнес:

– Можно?

– Да, конечно, - ответствовали с доброжелательной снисходительностью дворянина, ведущего родословную если уж не от Рюриков, то по крайней мере от Малюты Скуратова.

Я открыл дверь. Женька Баранов лежал на кровати, закинув одну руку за голову, а другой высоко держа раскрытую книгу. На носу красовались изящные очки со стеклами без оправы, крупные голубые глаза глядели на меня поверх очков вопросительно и недоверчиво.

– Баранкин, будь человеком, - обратился я к нему со страдальческим выражением лица.

– Что случилось, Вадик?
– он сел на кровати, положив книгу и осторожно снимая очки.

– Убили, гады, брата Пантюху - выпить не с кем, - произнес я с горечью.

Его лицо расплылось в скабрезной улыбке, глаза превратились в узенькие щелочки.

– Сейчас снабдим, - двадцатипятирублевка в моей руке преисполнила его энтузиазмом строителя первых пятилеток.

– Вы помните?
– Меня понесло.

Он насторожился, просовывая голову в рубашку, одновременно пытаясь надеть на босые ноги туфли с вельветовым верхом, изображая юного журавля в период брачной церемонии.

– Вы все конечно помните, - я погрозил ему указательным пальцем.

Он окончательно опешил, застыв в замысловатой позе.

Кивнув в сторону двери, я продолжал:

– Как я стоял приблизившись к стене.

Он не шевелился.

– Взволнованно ходили вы по комнате и что-то резкое в лицо бросали мне.

Наконец до него дошло, глаза вновь превратились в щелочки, деньги нашли кратковременное убежище в нагрудном кармане рубахи, спросив что брать, он уже катился вниз по лестнице, бормоча себе под нос: "Две бутылки коньяка и сухого, кто ж упомнит всего Пушкина...", а вдогонку ему неслось мстительное:

– Вы говорили, нам пора расстаться, что вам наскучила моя шальная жизнь...

На перекрестке было всего два жилых дома.

Каждый из них в виде буквы "Г" стоял одновременно на двух улицах.

В каждом из них было по шесть этажей, выносные лифты и по две двери в подъездах. Двери, выходящие на улицы, были заколочены наверное с тех пор, когда исчезло с лица земли многочисленное племя настоящих московских дворников.

В один из дворов можно было въехать с двух улиц, к тому же рядом с ним блистал современным дизайном новый девятиэтажный дом, создавая своим наличием архитектурный ансамбль со старым домом в виде буквы "П". Двор был большой, просторный, с многочисленными садовыми скамейками, столиками, похоже для игры в домино и сопутствующих ему мероприятий.