Рома, подозвав таинственными пасами Илью, указал на нее глазами, Илья, нимало не заботясь о последствиях, громко ответил:

– Люба.

– Уже забыл, - улыбнулась она через плечо.

– Да я не об этом. Помню, конечно. Люба, а, если не секрет, сколько тебе?

– Девятнадцать.

– Да? Я думал меньше.

– Все так думают, мне даже как-то раз сигареты отказались продавать.

– Серьезно? Давно?

– Да нет, этой весной. Я так разозлилась, что даже за паспортом сбегала.

Вдоль дороги, по пояс в тумане, стояли удобными ориентирами взметнувшиеся в последние годы особняки.

":знаешь, напротив того, четырехэтажного, с готическими башенками".

По мере приближения петляющей дороги к дому нарастало романтичное оживление, вдохновляемое Ильей. Роме оставалось только бросать поддерживающие реплики, но, несмотря на это, он отчего-то не ощущал себя в роли второго плана, может быть, от искусства Ильи, а может, и от общего усталого добродушия.

– Рома, - вдруг, обратился он к Страдзинскому, кивая головой на свою подружку, - интересная фактура, правда?

Рома, с видом знатока "фактуры", опустил набок голову, сдержанно изображая интерес и удивляясь Илье, перешедшему к таким дешевым приемам.

– Да, в самом деле: - начал он и осекся.

"Черт, как же я не заметил", - на него смотрел лик богородицы равнодушная доброта с повернутыми внутрь глазами. Страдзинский всегда полагал такие лица выдумкой богомазов, традицией, чем угодно, но только не человеческими лицами.

Такое вторжения выдуманного в реальное заставила его задуматься: может быть, вся евангельская история, подразумеваемая как нравственно-филосовски-эстетическая метафора, происходила в самом деле? Если бывают такие лица, то почему бы не случиться и остальному?

Но тут, решив, что хватил, пожалуй, слишком далеко, ушел по касательной:

"А если и не было? что с того?

Главное - могло быть. В самом деле, кто более реален: Раскольников, которого я понимаю больше, чем Илью, или случайный сосед в трамвае?"

От несуществующего соседа его отвлек крепко стоящий на земле Илья.

– Барышни, а что если нам продолжить веселье? Можно зайти ко мне, посидеть: Вы спать не хотите?

Его барышня, Маша или как там ее, скомкав свое библейское лицо, неуверенно, но утвердительно мялась, бросая красноречивые взгляды на Любу.

– Ребята, может, лучше завтра?
– вопросительно приподняла подбородок Люба.

– Да уж давно завтра, - Страдзинский указал улыбкой на свою глубокую порядочность и полную безопасность.

– Девчонки будут волноваться: ну и вообще:

Несмотря на неуверенность позиции, дальнейшие уговоры не дали нечего, и спустя пять минут, когда настойчивость грозила обернуться непристойностью назойливости, молодые люди, окунувшись в плохо скрытое разочарование, двинулись провожать их домой.

Прощание было долгим. Илья отводил Машу в сторону, говорил ей слова и целовал, но явно безуспешно. Рома уже понял, что ничем это сегодня не кончится, и хотел только одного - спать. Он стоял, обнявшись с Любой, беседуя полушепотом, когда она вдруг неуверенно спросила:

– А я тебе нравлюсь?

Он ответил так, как только и можно ответить на такой вопрос, ощущая разрушение с когдатошней подружкой аналогии.

IV Отойдя за несколько шагов от калитки, Илья обстоятельно закурил и, шутливо сверкнув злобными глазами, начал:

– Страдзинский! Ты - мудак! Ты сорвал мне:

– Ребята!
– прервал его возглас.

Илья, собиравшийся сказать нечто вполне конфиденциальное, от неожиданности присел.

– Вы спать не хотите?

– Не-ет.
– Уверенно протянули они хором, предвкушающе оскалясь.

– Погулять не хотите?

– Да-а.

Они гуляли. В небольших русских городках пошловатая идиома "гулять с кем-то"

наполняется конкретным и грозным звучанием.

Страдзинский, окончательно протрезвев, дозрел до верного прогноза и злился теперь бесперспективности, зато пьяненький Илья, питавший явственные и наивные грезы, повышал ему настроение.

Ветер, пронзающий и утренний балтийский ветер, продувавший насквозь ведущую к морю улицу, не впустил их на пляж. В сером свете лениво наползавшего дня волны набегали мутным киселем на коричневый песок.

– Боги, боги, и при луне мне нет покоя!
– театрально провозгласил Светкин голос.

Вышагивая сценической походкой и горделиво подняв голову, она близилась к ним, держа под руку зрителя своей, даже превосходящей обычную, артистичности.

– Ужасно тесная штука этот мир.

Света внимательно посмотрела на говорившего, королевским движением приопустив вбок подбородок и вздернув брови; Страдзинский начал кусать губы, сдерживая веселье.