В общем, когда мы прилетели, я была прямо переполнена этими мечтами. Но на аэродроме нас встречал дядя Василь — папин главный помощник — без всякой машины: он сказал, что тут такси не раздобудешь, и мы поехали автобусом, а потом трамваем, так что меня совсем укачало. И всё время папа расспрашивал дядю Василя: как Манук, да как Шаман, да отправили ли в Крым разборные клетки и бассейны. Потому что дядя Василь ухаживает за бегемотами, а папа прямо в них души не чает, хоть и говорит, что всех своих животных любит одинаково. И вот интересно: когда бабушка меня спрашивала: «Ты не устала, пташечка? Ничего не болит?» — и так целый день, то я даже сердилась. А когда папа всё время говорил с Василём про бегемотов, а на меня, укачанную, даже не взглянул и не спросил, как я себя чувствую, мне стало очень обидно…

В цирке была страшная неразбериха — одни артисты уезжали, другие, из новой программы, приезжали… Все были какие-то усталые и взволнованные, в обыкновенной одежде, и совершенно невозможно было разобрать, кто тут наездник, а кто — акробат. И знакомить меня папа ни с кем не стал, а просто подвёл к своему младшему помощнику Володе, который дожидался нас на проходной, сказал ему: «Привет! Бери Тинку и вводи в курс дела», — и сразу умчался с Василём к этим ненаглядным бегемотам. Володя что-то недовольно пробурчал им вслед, потом залез в карман своей синей куртки, вытащил оттуда горсть пиленого сахару, протянул мне и сказал:

— Айда знакомиться!

— Я не люблю сахар, — сказала я.

— Тю! — удивился Володя. — Да разве ж это тебе? Это Пальчику и Нуге, чтобы за свою признавали. Держи!

И мы пошли к зебре Пальчику и антилопе Нуге, за которыми ухаживает Володя.

К Нуге мы пошли прямо в стойло, я кормила её с ладони и гладила по замшевой морде. Володя объяснил, что она очень смирная, но немножко тупая: еле-еле выучила такие несложные трюки, как вальс, стойка «на оф» — это значит, на задних ногах — и ещё роль воришки в сказке про храброго Назара, с которой начинается папин аттракцион. И всё! А Пальчик очень умный, как все зебры, но злой и упрямый, и чтобы я к нему не только в стойло, но даже близко не подходила.

— Он только меня признаёт, — гордо сказал Володя. — Смотри!

И он бочком проскользнул в соседнее стойло — к Пальчику, протягивая на ладони сахар. Пальчик закосил фиолетовым глазом, хватанул сахар и вдруг так вскинул задние ноги — вверх и вбок, что я думала — он Володе полголовы снесёт. Но Володя вовремя выскочил из стойла и крикнул:

— Видала? Характер!

— А что он умеет делать? — спросила я.

— Ого-го! — сказал Володя. — Он же вальсирует! И ещё делает стойку «на оф»!

Потом мы пошли к крокодилу Карлуше. Вообще-то за ним и за птицами — розовыми фламинго и попугаями — ухаживает мама, но тогда её заменял Володя. Карлуша лежал в низкой широкой клетке с мелким бассейном и дремал. Володя объяснил, что недавно кормил его и что теперь Карлушу нельзя беспокоить.

— А вообще он не злой, и имя своё знает, и никогда не хулиганит, — сказал Володя и вздохнул. — Но я его не уважаю. Ты не думай, я ухаживаю… Смотри, какая клетка чистая, а вода — как слеза. Но вот у Пальчика по морде видно, в каком он настроении, чего хочет… А этот — бревно бревном!

И тут Володя рассказал мне, что мечтает стать дрессировщиком и выступать с группой зебр. Такого ещё никогда не было, а у него обязательно будет, потому что с ним занимается мой папа, а он в этом деле — профессор! Володе уже удаётся, — правда, не всегда, проехаться на Пальчике верхом, а ведь наездника на зебре никто ещё не видел — так говорит мой папа. Вообще мы с Володей подружились, — наверное, потому, что он только два года, как закончил школу. Он даже рассказал мне по секрету, что папа сделал заявку ещё на двух зебр: будто для своего аттракциона, а на самом деле — для Володи. И ещё он сказал, что таких людей, как мои родители, днём с огнём не найдёшь и что я должна на них «тихо молиться».

И мы побежали искать папу, но сначала завернули к попугаям, и Володя объяснил, что желтоголовый — это Кузя, синеголовый — Ляля, второй синеголовый, но с лысинкой — Вова, а красноголовый — Арик, и его надо опасаться — кусается.

— Как собака! — сказал Володя и показал багровый рубец на левой ладони. — Я ему, зверю, сахар давал, а он как долбанёт…

— А почему они не разговаривают? — спросила я.

— Петрос Георгиевич не хочет, — сказал Володя. — Говорит: зачем это надо — митинг на манеже!

Папу мы нашли в комнате для шимпанзе. Клетки были пустые. За столом на высоком складном детском стульчике сидела младшая обезьяна — Зита, в передничке, как какой-нибудь малыш, и тётя Маруся — пожилая такая женщина, славная-славная и добрая-добрая — кормила её с ложечки манной кашей. Рядом стоял резиновый ярко раскрашенный доктор Айболит. Зита отворачивалась от каши и даже иногда плевалась. Тогда тётя Маруся подносила ложку к Айболиту и говорила:

— А я отдам! Отдам Зиткину кашу.

После этого Зита хватала ложку своей чёрной мохнатой ручкой и совала в рот. А папа не обращал на них никакого внимания, он ходил по комнате, а на руках у него сидел старший шимпанзе — Тату. Он обнял папу за шею руками, а за талию ногами, прижался всем телом и очень жалостно гудел: «У-уй, у-ух!» А папа всё приговаривал: «Бедный ты мой, славный, никто тебя не любил, не кормил, все били, обижали…»