– О, хватит насмешек и сарказма! До какого предела дойдет этот ужасный фарс? Разве ваша месть не удовлетворена? Разве вы не получили меня за все, что сделала вам моя сестра? Вы не удовлетворены?

– Удовлетворен чем? Это не фарс. Я должен понять, что мы в самом деле женаты…

Моника пришла в ярость, чувствуя, что ее щеки краснеют. Она не могла больше выдерживать слов и страдать от намеков Хуана. Теряя рассудок, она попыталась встать на ноги и убежать, но колени подкосились. Препятствуя падению, руки Хуана поддержали ее. На миг задрожало в руках Хуана хрупкое и изнуренное тело. Он поднял это творение, почти обморочное, снова мягко положил на кровать. И продолжал смотреть на бледный лик, по которому снова катились слезы.

– Я хотел оставить тебя в Мари Галант, чтобы доктор Фабер вернул тебя в свой дом, к своим. Именно это я хотел сказать тебе, ради этого просил доктора оставить нас одних, но ты не захотела слушать. Ты предпочла говорить с ним, завоевать его расположение, чтобы сдать меня; предпочла оклеветать меня, предать, посмеяться снова над чувствами, над моими глупыми чувствами.

– Нет, Хуан, нет! – возразила растерянная Моника.

– Да! Ты хотела, чтобы меня преследовали, как зверя, злоупотребляя тем, что у Хуана нет имени, опираясь на свое происхождение, класс. Хотела победить меня, и не победишь этим оружием! Клянусь тебе! Я больше на проявлю милосердия!

– Хуан! Я не доносила на вас доктору Фаберу. Лишь попросила написать моей матери, что жива. Клянусь! Клянусь! Я хотела, чтобы она успокоила ужасную тревогу. Вы не понимаете, Хуан?

Хуан сильнее наклонился, и крепкие руки снова сжали ее, хотя не так грубо. Наоборот, была в спокойной силе какая-то сладостная теплота и дикость, что странно успокоило ужасный испуг Моники, смягчило горечь на губах, и появилось страстное, искреннее желание оправдаться:

– Я не просила доктора Фабера. Клянусь, Хуан! Я никогда не лгала, несмотря на ужасные обстоятельства, которые вы знаете. И я не лгу ради себя. Ради себя мне не нужно лгать. Клянусь, что не просила помощи у доктора Фабера. Вы мне верите? Верите?

– Полагаю, должен верить, – согласился Хуан, признавая себя побежденным. Мягко он положил ее на подушки, отошел от кровати. – Но получается, вы опять заплатили за провинности, не имеющие к вам отношения.

Он удалился тихим и гибким шагом босых ног, а Моника смотрела на него сквозь прорвавшуюся плотину слез, а также со сломанным в ней ужасом, чувствуя, что впервые вздохнула, что удалившийся человек – не зверь, не варвар, не дикарь. Что возможно, в сильной груди Хуана Дьявола бьется человеческое сердце.

Очень медленно она снова встала, пробуя сделать несколько шагов, хватаясь за стены, мебель. Она дошла до маленького круглого окошка, когда жесткий удар корабля заставил ее задрожать, и она чуть не упала. А негритенок, незаметно проскользнувший внутрь каюты, с волнением пришел ей на помощь:

– Хозяйка, хозяйка!

– Колибри, что произошло?

– Ничего, хозяйка, капитан взял штурвал и переменил курс направо. Хозяин доволен, Сегундо дал ему табаку, и Сегундо сказал, что мы идем на остров Саба. Это маленький остров, но моряки рады, потому что там они купят сыр, табак и мясо. Очень здорово видеть землю после такого долгого разглядывания моря, правда, моя хозяйка?

– Я даже не видела моря.

Через круглое окошко, Моника смотрела на море и жадно вдыхала воздух, пропитанный йодом и селитрой, чувствуя, что быстрее побежала кровь по венам, вновь возвращая жизнь, которая была для нее такой суровой, жестокой и горькой, но молодость напитывала ее странной силой, оставляя муку позади. Она предсказала:

– Думаю, мне понравится остров Саба.

8.

Замыкающий мягкую гибкую кривую линию Малых Антильских Островов, начиная от Виргинских островов до великолепного ожерелья островов Подветренной стороны у берегов Венесуэлы, золотой и изумрудной брошью высился зеленый остров Саба, который словно возник из голубых Карибских вод круглым скалистым берегом, с густыми зарослями лесов, цветущими бугенвиллиями, гибискусами и цезальпиниями, с пронзительным ароматом мускатного ореха, чьи деревья росли в узких расщелинах, похожих на маленькие продолговатые долины. А наверху, рядом с древним кратером вулкана находился маленький голландский городок Боттом с его немногочисленными ступенчатыми улочками, чистейшими домами во фламандском стиле, маленькими ухоженными садами, голубовато блестевшими тротуарами и спокойными и неторопливыми людьми, которые жили ритмичным ходом вечно одинакового климата, упоенные чудесным пейзажем.

– Вам очень идет эта одежда, хозяйка.

– Колибри, почему входишь без стука? – сделала замечание Моника, чуть испугавшись.

– Простите, хозяйка, но я увидел через щелку, что вы уже одеты. Вам очень идет.

Моника с трудом сдержала невольную улыбку от наивных слов Колибри. Одетая в платье, привезенное Сегундо из Мари Галант, она смотрелась в зеркало, которое Хуан молча повесил в единственной каюте «Люцифера», и ей казалось, что она почти голая. Похудевшая изящная шея виднелась в окаймлявших вырез кружевах, а рукава доходили до середины рук. И наоборот, длинная и широкая юбка облегала талию, демонстрируя изящество и гибкость фигуры. Она заплела золотые волосы в две косы, ниспадающие по спине белым нимбом хрупкой, на редкость совершенной красоты.

С невольной застенчивостью она завернулась в красную шелковую накидку, чем оживила бледные щеки. И все же неуверенно отступила:

– Я не могу отсюда выйти. Мне нужно мое черное платье. Где оно? Когда мне его принесут?

– Не знаю, хозяйка. Выходите же, мы почти прибыли. Посмотрите на гору! Выходите, хозяйка, пойдемте.

Моника подошла к круглому окошку. Действительно, берег уже рядом. Словно рукой подать, виднелся светлый пляж с зеленой полосой пальм, затенявших золотые пески, а раскаленное солнце омывало пейзаж. Солнце другого мира и жизни. Словно наэлектризованная, шла Моника к двери каюты, которая настежь распахнулась.