Рассказывал: отделочные работы еще не закончены, но в театре идут спектакли — для воинских частей, сформированных к отправке на фронт. И нарисовал колонну красноармейцев, как она уходит на фронт сразу после спектакля.

— Я тоже хочу в театр, — заявила Люська.

— Конечно, малышка, — сказал отец, и карандаш его заскользил по бумаге.

И вот уже отдельным строем, задрав по одной ноге, похожей у всех на кочергу, маршировало в театр все наше семейство с Люськой во главе и длинной, как рельса, таксой в обозе (собачку потребовала себе Люська).

Отец привез банку американской тушенки, и вечером мы устроили пир на весь мир. С музыкой, танцами. Надев на колено воображаемую тюбетейку, я «вышивала» на ней узор. Люська с выходом станцевала «Шамиля».

Счастливо сияя глазами, отец громко пел нам и шлепал ладонями в блюдо, как в бубен.

Спасли нас в тот месяц льняные лепешки.

Черные, отдающие чем-то машинным, они казались несъедобными. Но их придумали есть с патокой. Саднящая сладость ее напрочь отшибала керосинный дух льняной муки. Льняные лепешки были открытием этой зимы. На нашем базарчике они быстро стали самым ходовым товаром. Маленькие, тяжелые, они устойчиво ложились одна на другую. Торговки выкладывали из них столбики, издали похожие на головешки. И ждали обеденного перерыва на заводе.

В урочный час завод оглушал округу уверенным, басовитым ревом. На обожженном ветрами горле завода — кирпичной трубе — билась жилка, пульсировала струйкой пара.

В упавшей после гудка тишине вспухало, накатывало изнутри движение. Хряскала в стену кованая дверь проходной. Густо, как глина, лилась наружу серая толпа. Устремлялась к базару, грозя затопить его, снести. Но, достигнув базарчика, растекалась между прилавками, смахивая с них льняные головешки, оставляя пустые миски из-под патоки.

Дома керосинные лепешки были утром, в обед и на ужин. От них пучило живот. Вечерами всех тянула к себе печурка. Сидели, смотрели, как поверху ходят теплые тени. Даже Люська замолкала надолго. Мне вспоминалось вкусное — лепешки из отрубей. Они пахли мукой, а не керосином. Мы запекали в них вишни, и сок малиново красил тесто вокруг. Или оладьи из хлопкового жмыха: рыхлые, маслянистые, они особенно удавались маме.

Про хлеб я старалась не думать. Хлеб снился мне, и это были досадные сны. Они все обрывались, прежде чем я успевала донести кусок до рта. Теперь и во сне я знала за собой эту беду и торопилась досмотреть главное — как рвану зубами теплую, сыроватую мякоть и услышу наконец — вспомню — вкус хлеба. Но я все равно опаздывала.

Иногда снилось страшное: я снова теряла карточки.

Или последний сон. Я даже проснулась. Пощупала под щекою — сыро от слез. Повернула подушку холодным боком, но все не могла уснуть — переживала сон.

Он запомнился крепко и весь.

Начало обыкновенное: будто мы с Танькой идем из школы. Отчего-то мне хорошо-хорошо — то ли от того, что лето и я иду себе с Танькой? Или потому, что держу под мышкой булку хлеба. У булки податливый, теплый бок и коричневая царапучая корочка. Страшно хочется колупнуть ее, но нельзя. И я прижимаю булку, а она дышит под рукой, греет и щекотно царапает кожу.

Вдруг кто-то темный, беззвучный, подкравшийся сзади, выдергивает булку! Корка больно рвет руку. Но еще острее моя обида: почему-то я знаю, что это последний, последний наш хлеб.

«Отдай!»

Я бросаюсь в погоню. Мне не страшно, я узнаю вора: это тот мрачный тип, что приходит с сачком ловить мальков в арыке. Вор прячется за углом. Я тороплюсь следом, а ноги не слушаются меня. За углом никого. Я бегу узкой щелью между земляными высокими стенами. Стоп! В конце красные, наглухо закрытые ворота. Я колочу по красным доскам, раскачиваю створки, и они вдруг разнимаются — легко, как яичные половинки.

За воротами парк. Держат равнение черные туи. Хруп-хруп — я иду мимо них песчаной дорогой. Там, впереди, призывно белеет дом.

Хруп-хруп. Ни души. Беззвучные, пляшут фонтаны. Мне кажется, кто-то бьется там, ломая руки.

Я узнаю дом: это музейский флигель, где были когда-то залы археологии. Дом заброшен, в темную пустоту распахнуты окна и двери. На обвалившемся крыльце какая-то кучка отсвечивает зеленым.

Мне не видно, но почему-то я знаю: это коллекция дяди Вани. Ветер треплет монеты, похожие на тряпичные лоскутки. Я бросаюсь собрать их. Нет, это не монеты — на белых камнях кучкой лежат зеленые павлиньи перья.

Мне так жалко павлина. И дядю Ваню. Но особенно почему-то себя. Я плачу, а рядом со мной опять Танька. Хлопочет, ласково утешает меня.

Танька, Танька…

Ей и дела нет до моих снов. На уроках я подолгу украдкой смотрю на нее. «Ну, Танька же!» — кричу я ей, но она не слышит. Иногда только скользнет по мне краешком холодного глаза — так смотрят на попавший в поле зрения случайный предмет.

Далекая, чужая. Я хочу и не могу привыкнуть. Все в ней для меня такое родное.

Пальтишко из бабкиного плюшевого салопа. Я помню ладонью, как упрямятся черные ворсины, — будто шершавишь чью-то короткую стрижку. С каждой новой зимой пальтишко сжимается на Таньке, а плешины на рукавах растут. Я смотрю, как далеко высовываются из них худые Танькины руки.