Шрифт:
— Замерз, как цуцик. И жрать охота.
— Сейчас! — Я метнулась к лестнице. — Ты погоди, я мигом.
— Только шоб шито-крыто, — предупредил Вовка.
В чулане среди развешанных по стенке старых вещей я нащупала бывшую мамину шубу (в холода мы закрываем ею картошку), нашарила на полке мешок со жмыхом. Размотав перекрученную холщовую горловину, в две руки отвернула краюху. Вкусно запахло хлопковым маслом. Звякнула под ногой банка, скрипнула несмазанная дверная петля.
— Ты идешь, наконец? — обрадовалась за стенкой мама.
— К Мане я, на минутку!
— Куда ты? Оденься… — Мамин голос привычно заволновался.
Но я уже хлопнула дверью.
… Вовке трудно было рассказывать. Он надолго замолкал, кутался в шубу. Скрипел раскладушкой. Дважды во двор выбегала мама — сначала на крыльцо, потом к забору. Звала меня громко, на весь квартал.
Молча, не глядя друг на друга, мы ждали, когда она уйдет.
… Он проснулся от шепота.
Кто-то белый, похожий на привидение, стоял на ступеньках из коридорчика и звал его:
— Ну, иди!.. Иди ко мне… жду…
Запретное было в зове. Будто приснился стыдный сон. Вовка крепче зажмурил веки. Ушел головой в подушку.
И сквозь ватную глухоту — взрывом! — услышал близкий ответный шепот:
— Не могу я, Мишенька… Не могу! Вовка закинул руку…
Мать лежала не шевелясь. Только голову подняла от подушки.
— Он не проснется. Иди ко мне, Мусь…
Мать осторожно откинулась на подушку — рядом с Вовкиной головой. По капле переводила дыхание.
Онемевшей, словно бы не существующей рукой Вовка слушал ее заплясавшее сердце.
Сколько бессонных ночей было потом у Вовки? Он ложился с краю, научился сопеть носом и почмокивать губами. И вольготно разбрасывал ноги и руки, тесня мать подальше, к самой стене.
Отсыпался на переменах, на уроках. Дома было противно. Мать ходила с измученным, невыспавшимся лицом. Волком смотрел дядя Миша.
У него кончалась командировка.
Вовка ликовал, считая оставшиеся дни. Он и заснул, наверное, от этой радости — преждевременной. А может, потому, что очень уже устал.
Проснулся в темноте — нет матери! Кажется, он понял это еще там, в глубоком-глубоком сне…
Что было потом? Вовка об этом не рассказывал. Но мне никогда не забыть, как трещали ветки в Танькином саду и как страшно кричала вслед Вовке мать. И какое белое, бешеное лицо было у него самого.
Вовка ночевал на балахане еще две ночи. Никто не подозревал, что он там. Прибегала Маня, выспрашивала, не знаю ли чего. Рассказывала: мать его плачет, не спит третью ночь подряд. Она грозится искать Вовку через милицию.
И Вовка вернулся к своей матери. Вернулся, когда дяди Миши с его чемоданом, сапогами и вонючими одеколонами уже не было.
Я ждала, пока он перелезет через забор. Он перелез и махнул мне, не оборачиваясь. Я смотрела, как он уходит. Голые ветки сада все больше отгораживали его, и у меня скакало в горле сердце, и было нечем дышать.
Будто это не он, а я шаг за шагом приближалась к пустой по-зимнему террасе, запертой двери в кухню, черному в сумерках окну…
Что ждало его за дверью, глядело на него из черного окна? Мы об этом никогда не говорили. Вернулся и вернулся. Все же она ему мать.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Куда-то запропастилась Тахира. Вместе со стенгазетой, где мы решили отобразить Римку. Как она на уроке литературы незабываемо самобытно пересказывала гоголевского «Ревизора».
Текст был, что называется, из жизни. «Гоголь по-саркисовски» — это предложила Мага. А теперь все застряло на месте из-за Тахиры.
Мы с Магой не выдержали, пошли к Тахире.
В общем дворе у них закоулки, заборчики, загородки. Заблудишься! Летом еще ничего, за каждым заборчиком свой сад-огород. Но сейчас за оградами голо. И двор унылый, как зверинец, из клеток которого увезли зверей.
Тахиркино крыльцо в дальнем углу. Летом и у них беседка из виноградника, золотые шары, райхон. Сейчас сбоку крыльца желтый глиняный холмик, похожий на свежую могилу. Но это упрятан на зиму виноградник.
Мы стучим долго. Куда все подевались? Шумный Тахиркин дом словно вымер.
Отчего-то становится тревожно. Будто изнутри смотрит на меня в замочную скважину холодный, немигающий глаз. Глупости, никого там нет. У своих они, в старом городе. Пошли на дастарханчик.
— Ну, Тахирка! — возмутились мы. — Пусть только явится завтра в школу!..