Мы поворачиваем уходить. И вдруг дверь распахивается. В дверях — Тахира, нечесаная, с зареванным лицом.

— Я не выйду!

С треском захлопывается дверь. Я гадаю: заболела мать? Увезли в больницу кого из младших? Господи, что еще может у них случиться?!

Не сразу слабо подалась дверь. Высунулся конец серого рулона. Наша газета!

Следом появилась черная голова пятилетнего Рафката. Мы выхватили у него рулон, раскатали. И переглянулись. Тахира ничего не нарисовала! Тогда зачем передала газету?.. Мы готовы обрушиться на Рафката. Но он, приплясывая босиком на стылых ступеньках, несет совершенную чепуху:

— Будет той! Катта той! Якши плов — катта плов!

Глаза его ликуют, лезут из орбит.

Кто-то мышью заскребся в стекло.

Я подскочила в постели. Мама резко двинула стулом у бюро, вышла в столовую, прикрыв за собой дверь. Там заговорили по-узбекски. Кажется, кто-то плакал.

Я на цыпочках подбежала к двери. Ее держали с той стороны.

— Аня-апа, Аня-апа! — голос молил, захлебывался слезами.

Тахира?!

Я дернула дверь. Ее уже не держали. Тахира стояла на пороге, маленькая, с плечами закутанная в платок. Рядом, путаясь в рукавах, натягивала пальто мама.

— Куда вы? Что случилось? — всполошилась я.

— Тихо! Все спят. Я скоро вернусь. И не стой босиком, простынешь!

Кажется, я все же уснула. Открыла глаза — мама дома. И сразу давешнее вернулось ко мне.

— Что у них, мам?

Мама вздохнула, поправила фитилек в коптилке.

— Плохо там, дочка. Тахира выходит замуж.

— Как… замуж? А школа? Ей… ей же пятнадцать лет!

— Не кричи так, разбудишь Люську. У узбеков приняты ранние браки. Впрочем, по бумагам Тахире теперь восемнадцать лет…

Голос у мамы усталый. Нет, покорный!

— Да кто же сейчас выдает насильно? — взрываюсь я.

— Голодно им, трудно. Ты же знаешь, как они бьются. А жених из богатого дома.

— Но у них такая мать! — Я еще не могу поверить. — Она же все понимает. Ведь у Тахиры талант, ей учиться надо!

— Плачет она, но что делать? Что делать?! Говорила я с ней. Твердит: «Если бы жив был отец». Ведь четверо у нее. Чет-ве-ро! Жить как-то надо. Давай-ка ложиться, два часа скоро, а ты не спишь.

Увозили Тахиру в воскресенье.

Мы сбежались, как по сигналу тревоги, едва различили у них во дворе глухие, барабанные удары в бубен. Вся Некрасовская высыпала из калиток — поглазеть, посудачить. Мы держались вместе: Маня в форменной шинели, я, Танька с Вовкой. С Танькой мы не разговаривали, но ее большие, испуганные глаза нет-нет и встречались с моими. Потом Вовка исчез куда-то, а мы, теснясь и перебрасываясь словами с Маней, заглядывали в ворота.

Во дворе, у своих загородок, переговаривались соседи. Покачивали головами. Это до странности напомнило мне другое, виденное однажды. Тогда у них тут умер какой-то дядька, и все стояли так же, группами, тихо переговаривались и качали головами.

Появился Вовка — с малиновым лицом. Дышал запаленно. А с ним почему-то Сережа. Белее стенки! И волосы потемнели от пота, растрепались влажными колечками. Нас он не замечал. Смотрел в глубину двора черными расширенными зрачками.

Потом быстро прошел в ворота. Вовка ринулся за ним.

Проснувшись, затараторили бубны, затрубил карнай. Там, в глубине, почувствовалось шевеление. Звуки сдвинулись, поползли, к ним добавились вскрики и плач.

— Идут!

Из-за поворота брызнули ребятишки. И тотчас комом вывалилось пестрое, полосатое.

Яростно били бубны, вертелись в толпе плясуны в новых халатах.

Чудовищным хоботом рыскал карнай, трубя, обшаривал жадно воздух.

Мы наконец увидели Тахиру.

Была она закутана в белое и сидела высоко в седле вместе с их старшеньким, Назиром. Лошадь вел под уздцы какой-то узбек.

Валила толпа из ворот, крича что-то радостное и приплясывая.

Мы ждали. Показалась лошадь, ее костистая, огромная голова, влажный глаз, дрожащий в ресницах. Надвинулась рыжей массой, обдала пахучим теплом.

— Тахира!

Она оглянулась — скользнул невидящий взгляд — и снова припала к братишке, билась замотанной головой о его худые лопатки.

Свадебная процессия свернула, растягиваясь, на мостовую.

Я увидела Сережу. Он шел обочиной, стараясь не отстать от лошади. И все смотрел на Тахиру.

Она казалась такой маленькой — сжавшийся белый комочек, приникший к другому, вовсе уж маленькому и беззащитному.

Больше мы не видали Тахиры.

Как-то я повстречала Назира. Он объяснил: домой ее не пускают новые родственники.