Тут же с первого взгляда Юрию становилось ясно, что шинкарь толк-то в сбитне знает. От того и зауважал его пастух невольно, пригубив свою чарочку.

— Дело-то тут не простое, пане охотник! — зашептал шинкарь. — Как раз по вашей части… Был тут подле села нашего хутор паныча богатого. Тевком его кликали. Жили-поживали, горя не знали. Его-то работнички ко мне частенько за варенухой бегали, взамен, кто курку принесет, кто муки, кто еще какой снеди. Так и жили… Да только пару недель назад стал я подмечать, что перестали ходить-то к нам наймиты тевковские. И селяне тревогу забили, значит. Мол, слышат они ночами за рекой странное… Вроде как стоны, уханье всякое… Ну, собрали мы народ, кого по храбрее, пошли поутру через мосток, да к хутору. А там… Навроде как и хорошо все. Стоит хозяйство нетронутое. Да только ни людей там, ни зверины нет, понимаете! Ни мушка какая ни летает, ни паучка, на мыши захудалой. Все стоит готовенькое, нетронутое, а хозяев нет. И знамо бы, если бы уехали, да только наши бы точно узнали, коль паныч бы решил переезд устраивать… Нечисто дело пахнет, не думаете? Боятся наши-то здешние… Некоторые и вовсе уехали. Кому было куда уезжать. А остальным что делать прикажешь? К тому же тут еще и эти приехали… — шинкарь умолк, очень выразительно покосившись на компанию отдыхающих.

Женс молчал, с каждой минутой все больше мрачнея. Смотрел задумчиво, куда-то сквозь сидящего подле него шинкаря, вертя машинально в руках свою так и не пригубленную чарку.

Юрий тоже призадумался. За время, проведенное вместе с охотником, он успел всякого насмотреться: и бунтующих домовых, и мелкой нечестии, даже иногда помогая в изгнании охотнику.

Следя и анализируя действия Женса во время путешествия, он все чаще и чаще не мог стоять в стороне. Своими глазами видел, сколько горя слуги Чернобога приносили людям, потому старался по мере своих скромных сил помогать, принимая на себя роль благородной, но уже не настолько беззащитной жертвы.

В первый раз, услышав его просьбу, Женс лишь недоуменно приподнял брови, во вторую неожиданно согласился, выдав из своих запасов небольшой окропленный слезой Иррииловой стилет. В тот раз оружием Юрий воспользоваться не сумел, хотя очень хотел. Он и сам не понимал, что его тянет: только ли свое желание или же воля артефакта?

В следующий раз стилет все-таки пригодился. Тогда он впервые убил нежить, всадив его утопленнице в шею по самую рукоятку. И хотя на его геройство Женс никак не отреагировал, парень чувствовал, что охотник его поступок одобряет. Зато сам Юрий себя не одобрял, не был он доволен и своей верой, оправдывающей существование и право на жизнь нечисти, вредящей людям.

Тогда, видя глаза окончательно упокоенной им нежити он не чувствовал угрызений совести, лишь облегчение и радость за освобожденных жителей того села. Живущая у них в озере тварь успела за лето утопить много хороших работников, оставив детей без отцов, а жен — без мужей.

Следующих своих жертв парубок уже не запоминал. Были среди них и домовые, и овчинники и просто мелкие духи, приносящие хозяевам беду. Однако сильную нечисть Женс всегда уничтожал сам. Юрий же гнаться за славой не спешил, все еще памятуя о так не зажившем шраме, на всю жизнь изуродовавшим тело.

— Думаю, вы правы в своих опасениях, — наконец произнес охотник. — У меня есть предположение, что могло поселиться в этих землях, и упаси вас Ирииил, от того, чтобы мои догадки оказались верными…

От таких слов шинкарь моментально спал с лица, схватившись за сердце. Глаза его широко распахнулись, руки задрожали, расплескав пару капель сбитня на столешницу.

— Что же делать пан охотник? Неужели и вправду всем теперь уезжать отсель? — прошептал шинкарь.

— Я же не говорил, что точно уверен в своем решении. Помните, Ирриил своих детей не покинет, — ответил ему успокаивающе Женс. — Завтра с утра выдадите мне провожатого, и я лично взгляну на этот хутор. В случае худшего пошлем весточку в цех для капитальной зачистки. Можете, не бояться, Ирриил вас не покинет. Обсудим подробности завтра, хорошо?

Шинкарь охотно кивнул и, подорвавшись с насиженного места, ушел к компании заметно разошедшихся мужиков. Кажется, у них начиналась потасовка.

Какой-то невысокий и толстоватый мужичок подхватил горе-скомороха за грудки, принявшись трясти его изо всей свое силы. Сопровождалось это сальными шуточками, грубым, пьяным смехом и даже поползновениями вмешаться со стороны собутыльников. Домбрыст сначала отнекивался всячески, а затем, видимо не вытерпев, что есть мочи огрел своего оппонента по голове злосчастной домбырой. Инструмент хрустнул, но выстоял. Мужик тоже в обморок падать не спешил, зато покраснел сверх меры, принявшись уже не сдерживаясь в выражениях лупасить скомороха. К действу присоединились другие славные витязи, перекинув стол и перебив всю посуду.

— Пане Маковски, да что же это вы? — порхал над разгневанным мужиком шинкарь. — Успокойтесь, Белобога ради!

— Да ты хоть слышал, чего обо мне этот пес запевал? — гневным ревом ответил ему пан, сверкая налитыми кровью глазами. Несчастного скомороха он выпустил. Однако долго домбрысту радоваться свободе не дали: верные панские помощники тут же подхватили его под белы рученьки, оставаясь совершенно глухими к тихим мольбам и просьбам музыканта.

Шинкарь потер залысину, стараясь не смотреть в лицо пана Маковски. Знал, небось, что там про него мог спеть изрядно осмелевший музыкант, а потому молчал, пытаясь подобрать нужные слова. Супротив самого пана мытаря он идти никак не мог.

— Не слышал, но коли, обидел чем, то завтра же и накажем, пане, — наконец произнес шинкарь. — Не сейчас, не в чернобогово время, пане наказывать.

От упоминания имени падшего бога пан Маковски заметно протрезвел. Как и всякий житель приграничья, был он забобонным сверх меры. Икнув, он тут же сел на стул смиренно, приказав:

— Тюльку не отпускать. В погреб его киньте. Завтра поутру будем разбираться с ним. А сейчас спать.

Мужики кивнули, шинкарь тут же, встрепенувшись, повел достойных мужей и присмиревшего Тюльку на кухню, к погребу.