Когда она откинула волосы с его ушей, начав, легонько царапая, мыть их, по коже Вайми побежали крупные мурашки. Когда её пальцы добрались до его глаз, лаская опущенные ресницы, мурашки стали столь густыми, что юноша целую минуту не дышал. Её пальцы скользили по его ресницам, едва заметно надавливая — а он словно плыл куда-то в ознобе…

Сонные и разомлевшие, они выбрались на берег, понемногу обсыхая. Чуть надоев друг другу, пары перепутались: Найте в очередной раз чесал густющие волосы Лины — понемногу подсыхая, они приобретали поистине пугающий объём — а Вайми взяла в плен Аютия, решив, как положено, всласть его помучить.

— Страшно? — спросила она, мягко скользя кончиками пальцев по шершавым твердым подошвам пленника. Они и сам Вайми тихонько подрагивали.

— Немного, — смущенно ответил юноша.

— Ты храбрый, — улыбаясь сообщила Аютия, скользя по нему прохладными ладошками. — Повернись, — она провела ногтями под его рёбрами — до ног — и живот Вайми глубоко втянулся в невольной судороге. Ему почему-то очень нравилось это ощущать…

— Тебя Лина защекочет, — мстительно пообещал он.

— Неужели? — спросила она. — Прости, не могу оторваться, — она разминала основаниями ладоней выпуклые пластины его твердых мышц — от плеч до пяток. — Почему мальчишки все такие неподатливые?

— А почему к девчонкам руки прилипают? — в тон ей ответил Вайми и она захихикала.

— Мы удивительны на ощупь, наверное.

— Угу, — Вайми перекатился на спину, сонно глядя на неё. — А как вы, девчонки, думаете?

— Так же, как мальчишки, наверное. А что?

— Но ведь вы на мальчишек непохожи. Значит, и думать должны по-другому.

— Я же не вижу, как ты думаешь, — ответила Аютия. — А ты — как думаю я. Как сравнить?

— Ну, вот… — Вайми повернулся и сорвал большой лист. — Что ты о нём думаешь?

Аютия смешно нахмурила брови.

— Зубчатый. Зелёный, — она дразняще прихватила мелкими белыми зубками край листа и тут же смешно скривила лицо. — Тьфу, гадость! Невкусный.

Вайми тут же забрал у неё лист и осторожно откусил кусочек.

— Горький. Для тебя тоже?

— А что, сладкий должен быть? — удивилась Аютия.

— Ну, я не знаю… — он вздохнул, нахмурившись. — Ладно. Вот как я по-твоему думаю?

— Гм, — Аютия аккуратно взяла его за ухо. Повернула голову. Внимательно заглянула в один глаз юноши, потом в другой. Осторожно приоткрыла пальцем его губы. — Как бы прижать меня к травке, чтобы Лина не узнала?

— Это «о чём», а не «как», — обиженно ответил Вайми.

— Так значит, всё же думаешь? — предположила она.

— Аю, я серьёзно, — Вайми покосился на подругу. Лина сидела на пятках, закинув руки за голову и тихо мурча под гребнем Найте, неспешно скользившим по её спине, бокам и талии. Казалось, ей ни до чего больше нет дела — но за это юноша не поручился бы. Слух у подруги острейший — и ногти тоже. Располосовать парочку изменников она могла ничуть не хуже пардуса.

— Я думаю, что тебе слишком скучно с нами, — вдруг сказала девушка. — Ты даришь нам свои миры, — а нам нечего подарить тебе в ответ… Ты не с нами, не здесь, вечный странник в бесконечности вопросов.

— Я ничего не понимаю, — признался ей Вайми.

— Ну, ещё бы, — ответила Аютия. — Ты думай, «почему это», а не «вот если бы…».

— О, — Вайми удивленно приоткрыл рот.

— А люди тебе и в самом деле не очень интересны, — тихо сказала Аютия. — Слишком большой у тебя внутренний мир, а мы все — слишком маленькие.

— А? — Вайми испуганно взглянул на неё, потом на секунду опустил ресницы, повернув взгляд в себя и вдруг кивнул. — Да, так и есть…

Он вздохнул. Как ни крути, но собственная уникальность порой здорово ему досаждала — не с кем поговорить, не с кем поделиться мыслями, хотя он вовсе не был единственным мечтателем в племени. Вайми знал ещё двух задумчивых парнишек — но их миры не пересекались совсем. Энно он как-то раз смог разговорить — но кончилось это тем, что он избил его до полусмерти и пообещал проделать с ним в точности всё то, о чем он мечтал — если он решит воплотить ЭТО в реальность. Лвелле же был совсем странный — весь какой-то светлый, словно обесцвеченный, он даже почти не разговаривал и вообще одевался смешно, не так, как все — в парео с карманами. Его излюбленным занятием были узоры — он чертил их на песке, рисовал, выцарапывал — и большую часть времени проводил там, где над Тёплым ручьем нависала огромная плоская скала. На ней он год за годом выбивал потрясающий узор — большие детали состояли из меньших, но точно таких же, повторявшихся друг в друге без конца.

Лвелле не мог объяснить, что всё это значит — но сам его узор производил на Вайми впечатление почти гипнотическое. Иногда он часами просиживал на берегу ручья, чувствуя, что его взгляд, сам он тонет в каменном кружеве. Оно прочно поселилось в его снах, где он падал на такой же узор — только цветной, объёмный и текучий — без конца, а под ним бесконечно возникали и расплывались в стороны всё новые и новые детали…

Во всём этом было что-то непонятно-странно-притягательное и Вайми начал замечать таинственный узор почти везде — в самом деле, разве не подобно движение дыма и облаков, блеск звёзд и блеск росы? — и его нетерпеливое сознание немедленно пыталось протянуть эту сетку вглубь, туда, где даже его острые глаза ничего не различали — и, главное, вверх, за небо.

Лёжа в лихорадочном полусне, Вайми представлял себе созвездия из тысяч сфер-миров, таких же, как его собственный — а эти созвездия собирались в ещё большие, ещё и ещё — и так до тех пор, пока вся эта картина не переставала помещаться в его мыслях, что невероятно его злило — он хотел видеть всё до самой бесконечности и без конца мучил себя, пытаясь вообразить как можно больше этих звёзд-миров — или чего-нибудь ещё, например, девушек, разных — и, что самое смешное, не напрасно.

Его внутренний мир рос — совсем не так быстро, как хотелось, но заметно — и вмещал всё большие и более сложные образы. Или всё больше образов, что тоже приходилось кстати — из-за нетерпения у него плохо получалось мечтать о чём-то одном, а несколько разных мечтаний плохо в нем помещались — приходилось бросаться то к одному, то к другому, по очереди — а это путало и злило его.