Раскрасневшиеся девушки что-то непрерывно щебетали, непрерывно вонзая иглы в грудь, плечи, бёдра, отчаянно втянутый живот юноши, отчего все мышцы Вайми дергались, челюсти сжимались, а глаза отчаянно жмурились. Каждый всплеск боли отдавался в голове, рассыпая мысли колючими искрами, совершенно лишая его способности соображать — и именно это почему-то оказалось самым мучительным. Он не мог сопротивляться, он мог лишь молчать, весь дрожа, пока волны боли, одна за другой, прокатывались по его телу.

Государь спокойно сидел возле его головы, наблюдая за лицом юноши. Взгляд Вайми невольно тянулся к нему, его рот иногда почти приоткрывался — попросить прекратить пытку — и лишь ненависть удерживала его. Он то кусал губы от боли, то оскаливался, словно дикий зверёк. Краем глаза он видел стоявшего у дверей Ханнара — на лице найра застыла гримаса тоскливого отвращения. Это зрелище давно наскучило ему, и он мечтал лишь об одном — прервать его… одним ударом меча. Но Вайми, спроси он его, отказался бы от такой милости — несмотря на все муки, жить ему по-прежнему очень хотелось…

В его теле торчали уже сотни игл. Рот Вайми был открыт, глаза дико расширены, но мало что уже замечали. Его голова моталась, из глаз текли слёзы, но пока что ему удавалось сдерживать себя — он рвался из оков, но не орал, не просил о пощаде. На лицах девушек начала появляться злость — молчание жертвы им не нравилось. Джейми загнала иголку в его сосок — и Вайми задохнулся от ослепительной боли. Сейчас всё его дрожащее тело было совершенно мокрым от пота, глаза зажмурены, зубы плотно сжаты, сквозь них вырывалось непрерывное «н-н-н-н-н-н!». Ещё чья-то рука загнала иглу в его причинное место. На сей раз Вайми всё же, дёрнувшись, заорал так, что за окнами дворца отозвалось эхо. Бедра скрутило в дикой судороге, он пытался выгнуться в дугу от пылавшей внизу живота ослепительной боли, даже не замечая, что оковы на руках и ногах глубоко впились в кожу.

Государь склонился над ним, с интересом вглядываясь в перекошенное лицо пленника — и Вайми с наслаждением плюнул в него.

Почти сразу он понял, что делать так не стоило. Нет, государь не заорал, не позвал стражу, даже лицо его не изменилось. Он спокойно утерся кружевным платком. Встал. Выдернул из ящика десяток игл и направился к босым ногам пленника. Дамы, словно комарье, брызнули в стороны от одного резкого жеста его руки.

Едва Вайми понял, что его ждет, найр воткнул первую иголку под ноготь большого пальца его ноги. Мигом раньше юноша поклялся себе, что ни одним звуком, ничем не покажет этой твари своих мук — но сдержать клятву оказалось немыслимо. Он дико заорал и задёргался так, словно через него пропустили электрический ток.

Дав ему отдышаться, государь воткнул рядом с первой вторую иголку. Не будь Вайми привязан, он взлетел бы под потолок с диким воплем: на сей раз игла вошла так глубоко, что упёрлась прямо в кость. Юноша почти обезумел, он дёргался всем телом в безнадёжной попытке справиться с невероятной болью. Впрочем, через несколько бесконечных мгновений в глазах всё-таки потемнело, и он мягко провалился в никуда…

…Что-то невероятно едкое ударило в нос, в горло, и Вайми ошалело открыл глаза. Он уже решил, что умер — и вовсе не рад был воскреснуть.

— Очнулся? — усмехнулся государь. — Хорошо, — и он взял новую иглу.

Вайми прерывисто выдохнул, отчаянно готовясь вынести новую боль. Его бёдра свело судорогой, живот начал медленно втягиваться, пока буквально не прилип к позвоночнику, мускулы напряглись, он зажмурился, часто и глубоко дыша. Иглы, одна за другой, медленно вползали под его ногти, его тело трепетало, мысли путались, он начал, подергиваясь, вскрикивать от мучительной боли. Наконец, она стала такой острой, что Вайми запрокинул голову и заорал, а потом, когда весь воздух вышел из груди, мог только тихо всхлипывать, не в силах вздохнуть — все его мускулы, трепеща в непроизвольной судороге, напряглись до того, что буквально превратились в камень.

На сей раз он был слишком напряжён, чтобы орать, но вскоре снова отключился от невероятной боли. Государь тут же сунул ему под нос пузырёк с нашатырем, но Вайми ещё несколько секунд плавал в полуобмороке, не понимая ничего. Теперь иголки торчали из-под всех ногтей на босых ногах юноши — по две в мизинцах, по три в остальных пальцах и по пять в больших. Он задыхался от боли, не в силах даже толком вздохнуть.

Государь начал задумчиво пощелкивать по хвостам игл, и боль застила сознание. Вайми и без того уже совершенно обезумел от невыносимого жжения, охватившего всё тело. На какое-то время он исчез, даже не заметив, что найр прекратил пытку, а потом резко — словно в нём включили свет — очнулся, весь мокрый, с прилипшими ко лбу волосами и вопящими от боли растянутыми запястьями. Сейчас он хотел только смерти — и понимал, что всё только ещё начинается.

Потом, много раз возвращаясь к пытке в мучительных, как она, размышлениях, Вайми так и не смог решить, молчал бы он, если бы его пытали не для развлечения. В своих кошмарах он выдавал всё, что знал, обрекая Лину на смерть, и боялся даже думать, что стало бы с ним наяву.

Он не знал, сколько всё это длилось — потерял всякое представление о времени. Острия игл скользили по всему его телу — от ногтей рук до ногтей босых ног — но каждый раз вонзались в кожу в новом, неожиданном месте, словно превращая его в вечернее небо, на котором, одна за другой, вспыхивали пылающие невыносимо острой болью звёзды.