Мягкий стук упавшего на ковер тела не заинтересовал Виктора. Дело было сделано. Задание выполнено. Девица, глотающая открытым ртом воздух, как рыба без воды, его не интересовала – пусть уж остается в живых. Будет потом рассказывать о супере.

А Виктор уже нырнул в штаб-квартиру великого Семена Любомудрого – докладывать о выполненном поручении. Его ждало Посвящение. Величайшая на Земле честь! И за что эта честь? Да за мелочь. За безделицу. За то, что он прекратил жизнь нескольких бессмысленных тварей, недостойных звания Человека. Недостойных отправиться вместе с Любомудрым в то Великое Светлое будущее, в которое поведет теперь Любомудрый мерзкое, заплутавшее в своих грехах скопище двуногих, называющих себя человечеством!

В серых предрассветных сумерках ее вели мимо зловеще дыбящихся столбов, торчащих бревен.

«Это, наверно, и есть их спортивный комплекс. Тот, что Виктору так понравился», – догадалась Магнолия. Ей хотелось остановиться и оглядеть все повнимательнее, но она боялась, что солдат, идущий позади с автоматом наизготовку, опять зло крикнет: «Вперед! Вперед! Не останавливаться!» И идущие по бокам опять злобно направят на нее автоматы. Совсем молодые, невыспавшиеся, ненавидящие ее солдаты…

Всей кожей она ощущала окольцовывающее ее тяжелое поле их ненависти – скопившейся, выкристаллизовавшейся до сверхтяжелого состояния за последние два месяца.

Да, уж теперь-то она их понимала: основания для страха, для ненависти были. Все эти военные – в фуражках, в касках, в пилотках – не зря все они ее опасались. Как ужасны происшедшие события! И ведь она не хотела идти с Виктором! Зато теперь она точно знала, что это из-за нее, из-за маленькой бедной Магнолии Харбор столько людей мучалось в караулах, в нарядах, в строевой подготовке!

Довольно странно, но вдруг она поймала себя на том, что не знает значения слова «наряд». То есть знала, конечно: это платье или костюм, или еще что-нибудь в том же роде. Нарядное, одним словом. Но в данном случае «наряд» – это было что-то иное – неприятное, унизительное, даже гадкое. А вот что конкретно – она никак не могла вспомнить.

Вспомнить? Или узнать? Как это – узнать? Ее конвоируют, ведут куда-то, ни с кем разговаривать не разрешают – как же она может что-то узнать?

Но она, несомненно, кое-что узнавала, пока шла под конвоем. И про неприятные наряды, и про дембель, который давно уже должен бы быть, но неизвестно когда теперь будет. И вообще про жизнь солдат. Не жизнь даже, а череду промежутков между подъемом и отбоем.

Этот способ узнавания был каким-то таким странным. Непонятно каким даже. Но стыдным. Будто подглядывание в женскую баню. (Фу-у… Это что еще за новости? Магнолия совершенно ничего не понимала: зачем нужно подглядывать в баню? И что такого уж особенно постыдного для нее могло находиться в женской бане?)

Это все было крайне неуютно.

Магнолия смотрела вперед – в серую, устало напряженную спину автоматчика, шагающего первым, спину, слегка покачивающуюся при ходьбе из стороны в сторону. Как маятник посреди окружающего полумрака. Магнолия смотрела и чувствовала странное сродство с этой спиной. Будто это она шагала впереди. И ноги в сапогах были тяжелы, подошвы прямо огнем горели, веки какие-то шершавые: как мигнешь – прямо шуршат, так трутся друг о друга. Но голова ясная будто и не было бессонной ночи.

Эту спину Магнолии было жалко. И стыдно перед ней. Да нет же – не перед ней! Позади нее. Тут, правда, какая-то явная неувязка… Но это не сейчас. Сейчас она была расстроена другим: подумать только, как она жила! Гуляла, растения смотрела, с Виктором по саду лазила… А эти бедные люди из-за нее столько притеснений вытерпели. И еще терпеть будут. Они же подневольные – служба. Присяга. Устав.

Она шла сжавшись, судорожно стараясь не сбиваться с маршевого шага, заданного конвоирующими. Это ж она была источником их неприятностей! И теперь она изо всех сил старалась не раздражать их еще больше, не добавлять неприятностей к тем, что уже скопились…

С этой точки зрения здесь было даже лучше, чем на улице, – не было солдат. Не было их казарменной подневольной жизни, которая все длилась и длилась, потому что на свете существовала некая Магнолия. Не было их ненависти. Здесь, в этой комнатушке, она по крайней мере была одна. Хотя и взаперти.

Она – взаперти? Еще одно новое ощущение. А ведь только что в Космос летала! Будто и не она. Даже не верится.

Наконец-то захлопнули обитую жестью дверь и тишина, прохлада. Так спокойно. Окошек нет. Лампочка только вот слишком яркая – уж очень. Да и как-то зябко тут. Сыровато. Вон прямо влажный потек на штукатурке – побелка вспухла, отвалится вот-вот.

И так вдруг заныло, застучало кровью багровое утолщение на руке… И все вокруг стало бессмысленно, безнадежно. Побелка отслоится окончательно и упадет. Военные придут, откроют дверь, будут на нее кричать, требуя, чтоб она им что-то рассказала. Не те солдаты, что конвоировали ее сюда, – те могут просто злиться, но потом выкричат свои чувства, да и остынут. Им после этого даже легче станет… А к ней придут те военные, что в фуражках. Те, для которых выкричаться – не цель. И даже подавить ее волю – не цель. Слишком мелко. Да и сама она – слишком незначительна. Кто она такая? Какой-то этап в их большой игре, некий поворот, что надо преодолеть – и играть дальше.