Оказавшись на южном берегу, Раглан стал свидетелем атаки Владимирского полка и почувствовал опасность, грозившую его войскам. Он тут же отправил нескольких адъютантов за артиллерией — и, к его удивлению, они совсем рядом обнаружили переехавшие по мосту орудия капитана Тернера (батарея G), стоявшие без дела.

По другой версии, подполковник Лайсонс говорит, что Тернер, действуя на свой страх и риск, попытался перевезти пушки через Альму западнее моста, прикрывшись дымом горящего Бурлюка.{796}

В результате он застрял у противоположного берега и во время очередной попытки преодолеть препятствие там его застал отправленный Рагланом на поиск какой- нибудь батареи Лайсонс. С помощью нескольких солдат (говорят, что это даже были французы из 3-й дивизии) пушки вытащили.

По приказу главнокомандующего Тернер переместил два орудия на восточные скаты Телеграфной высоты и оттуда в 15.30 открыл ураганный огонь по правому флангу русских, окончательно сломив сопротивление Владимирского и Казанского полков и заставив оставить позиции несколько русских батарей центра.

Казалось, что могут сделать лишь два 9-фунтовых орудия? Однако сработавший на британцев фактор неожиданности самым негативным образом подействовал на уже находившиеся в состоянии психического надлома полки, и без того потерявшие массу людей. Эта батарея, вероятно, стала той самой «французской», о которой упоминает в своих воспоминаниях генерал Квицинский и которая «…тяжело поражала владимирские батальоны».

Переправившись через Альму и став восточнее и южнее Бурлюка, Моррис открыл интенсивный огонь во фланг русским войскам, пытаясь заставить замолчать русскую батарею. Как раз в этот момент Владимирский пехотный полк опрокинул бригаду Кодрингтона, отбросив ее к Альме. Удачное расположение батареи Е оказалось весьма кстати. Снаряды нанесли потери русской пехоте. Ею было выпущено 285 зарядов — больше, чем любой другой (английской, русской или французской) артиллерийской батареей в этом сражении. Если в стрельбе ядрами и гранатами британские 9-фунтовые пушки оказались совершенно неэффективными, то обстрел атакующей русской пехоты шрапнельными выстрелами, принятыми на вооружение английской и французской артиллерией в 1852 г., оказался чрезвычайно удачен. Относительно малый калибр давал возможность достигать вполне удовлетворительных результатов при обстреле целей в диапазоне от 300 до более 1000 м. Имея скорость 470 футов в секунду и разрываясь примерно в 20-30 м над поверхностью земли, заряд укладывал картечными пулями круг радиусом до 40–50 м (все цифры в зависимости от высоты разрыва). Таким образом, англичане решили проблему малой дальности стрельбы Картечью, Возможно, шрапнель была не меньшим средством, позволившим одержать союзникам победу, чем нарезные ружья «Энфилд». Особенно удачно получилось, когда владимирцы оказались на открытом склоне. Здесь они стали едва ли не мишенью в полигонных условиях. Нельзя исключить, что и значительные потери они понесли все-таки в большей степени от Шрапнели. По крайней мере, то самое действие пуль, когда «укладывалось» сразу несколько солдат одного ряда, более свойственно действию разрыву шрапнельных снарядов. Для ружейных пуль такая сверхпробиваемость кажется в большей степени мифической.

Многие русские участники сражения склонны были считать несущуюся с неба смерть за прилетавшие с моря снаряды корабельных орудий. Тем более, что прилетали они с запада, т.е. со стороны моря. Может быть, поэтому на современном памятнике Владимирскому пехотному полку, установленном на поле сражения, у ног пехотинца лежит явно не граната английской полевой артиллерий, а как минимум 32-фунтовое ядро корабельной артиллерий.

После обстрела русских и их отступления обе батареи ушли в сторону телеграфной станции, поддерживая французскую пехоту. Когда к 16.30 сражение было закончено, батарея потеряла убитыми 1 офицера и 2 рядовых, 4 солдата были ранены. Все они были поражены еще в первой фазе сражения,

Будущий фельдмаршал, а тогда лейтенант сэр Эвелин Вуд видел действия батареи в бою и писал позднее в своих воспоминаниях: «Я был впечатлен увиденным. Батарея находилась рядом со штабом лорда Раглана, и, как только мы начали сражение, получив приказ, стремительно помчалась вниз.

Я был настолько впечатлен решительным взглядом каждого ездового, что никогда в жизни не забывал этого. Мы молча наблюдали за прохождением батареи, пока она не вступила в действие, кажется, в самом центре русских. Через несколько минут враг отступил…».

Кстати, в ее состав после сражения поступили лошади, взятые как трофеи из упряжек пушек и зарядных ящиков двух захваченных орудий русской батарейной №1 батареи 16-й артиллерийской бригады.

Англичане считают, что своим успехом в этот день британская армия обязана двум подразделениям: батареям G (капитан Тернер) и Е (капитан Моррис). [78]

После боя артиллеристы батареи Е своим видом поразили всех. Смесь пота, пыли и пороха сделала их лица черными. И без того темные мундиры стали еще темнее. Естественно, они получили свое прозвище: «Черная батарея». Была другая версия, многие последующие годы равноправно существовавшая наряду с первой: «Черноглазая батарея». Это было второе «цветное» наименование в английской артиллерии. 8-я батарея 3-го батальона называлась «серой», но это относилось к масти их лошадей.

Батарея Е получила одно оригинальное награждение за свое участие в сражении на Альме. Всю свою долгую историю она продолжала носить неофициальное прозвище, полученное ею после 20 сентября 1854 г., — «Черноглазая». С ним она сражалась во всех колониальных войнах XIX в., на полях обеих мировых войн.

В 1950 г. батарея отправилась на Кипр, оттуда — в Египет. В 1951 г. ей дали почетное наименование Астенская (в память о боях в Голландии). Правда, буквально через три года историческая справедливость была восстановлена: в честь 100-летия Крымской войны батарея стала называться 8 (Альминская) полевая батарея Королевской артиллерии (8 (Alma) Field Battery RA). Это произошло 26 апреля 1954 г.