Их замечали, ими восхищались, смотрели вслед. И впору, честное слово, в самую пору было восхищаться. Куда подевался Жеха Сизов, Шизик, Шиз — объект всеобщих издевок, школьное посмешище? Откуда взялся этот изящный и строгий молодой человек, на которого, к недовольству прочих мужчин уже начали украдкой заглядываться их пассии? И девушка, Женя… Она была настолько прекрасна, насколько и недоступна в ту минуту. Тонкая, воздушная, легкая, как снежинка… Мне казалось, весь каток, весь город, весь мир запнулся, замер в смятении, боясь потревожить этих двоих, что забылись в чарующем танце между небом и льдом, в свете огней, в потоке льющейся отовсюду музыки… Две фигуры, два человека. Одно целое.

— Филипп! Вот ты где!

Они подъехали к нам, и только тут я понял, что сам уже совершенно остановился и, не отрываясь, смотрю в их сторону с глуповатой улыбкой ребенка, впервые увидевшего диво, какое до сих пор он видел лишь на страницах книжек. Женя мягко высвободила руку из объятий своего кавалера, и невидимая связь распалась, исчезла без следа. Понимающая улыбка — все, чем мог отблагодарить он ее за эти короткие минуты счастья. Но память… Память останется с ними навсегда.

— Вы — чудесные, — только и смог вымолвить я.

— Увы, у меня неутешительные новости: ничего существенного, что могло бы как-то улучшить наше положение, мне найти так и не удалось. Я полночи просидел за бумагами, но…

— Я не сомневалась. Нет, не потому что считаю тебя плохим юристом, совсем не поэтому! Ты отлично поработал. Просто ситуация и вправду безвыходная. Теперь осталось сообщить Юлиану. Во сколько он обещал позвонить?

— В пять.

— Хорошо. Спасибо тебе еще раз. Мы с тобой тоже созвонимся вечером, если ты не против. А сейчас мне нужно немного побыть одной… Урок скоро.

— Конечно, я понимаю.

Спустившись вниз по лестнице на первый этаж, я внезапно обнаружил, что за время моего недолгого разговора с Еленой в обстановке холла на первом этаже успели произойти некоторые изменения. В углу перед раздевалкой появилась тумба, или «кафедра», как ее принято называть в учебных заведениях. На кафедре, прислоненная к стене, стояла большая черно-белая фотография в обрамлении траурной каймы. Рядом — живые цветы. Перед фото уже столпились ученики (только что закончился урок третий урок, начиналась большая перемена), по одному подходили учителя, дружно вздыхали.

— Что еще за… — я и сам не заметил, как ноги понесли меня в сторону печальной композиции.

«Борис Леонович Ааронов» — гласила подпись под изображением приятного пожилого человека, который улыбался, глядя прямо тебе в глаза, а еще ниже располагались годы жизни: родился 12.03.1928, умер… А умер, получается, сегодня.

— Ночью, — подтвердил подошедший трудовик. — Хороший был мужик. Ученый, настоящий. Интеллигент. Не то, что нынешние.

— Простите, — обратился я к нему. — Он преподавал?

Мужчина покачал головой, не отрывая глаз от портрета.

— Последние три года — нет. Болел сильно. Вместо него вон, Сизова взяли. А так да, вел историю. Шестьдесят лет школе отдал, шестьдесят лет… Его здесь каждая собака знала. Меня как-то спас от милиции, когда мы с мужиками… Ну, попали впросак.

— А что за научная деятельность? — заинтересовался я. — Вы сказали, он был ученым.

— Да, был. Изучал историю Тверского края. Разные исследования проводил, ездил с учениками в экспедиции, на раскопки. И не только по области. Представляете, в семьдесят лет взобрался на Казбек! Не человек — огонь. Но возраст, возраст… Его не попросишь подождать за дверью.

— Три четверти наград, что в кабинете директора висит — его заслуга, — добавила подошедшая «англичанка». — Он работал, еще когда я сама здесь училась. А нынче вот… Пусть земля ему будет пухом.

— Наверное, теперь из кабинета музей сделают, — добавил кто-то.

Люди всё пребывали. Не без удивления я отметил, что даже многих из учеников не оставила равнодушными смерть старого учителя. Видимо, Борис Леонович и вправду был выдающейся личностью, и не только на научном поприще — на это школьникам плевать, — но и как человек и педагог.

Чтобы не мешать остальным, я отошел в сторонку и почти сразу же углядел Женю. Тот, в своем репертуаре, тихо крался вдоль стеночки по направлению к выходу. Лицо молодого учителя выражало высшую степень озабоченности и волнения. Словно собака, взявшая след, мелькнуло в голове показавшееся подходящим сравнение. Что там творилось у него в мозгу, я понятия не имел, да и никого уже не смущало очередное чудачество Сизова. Наверное, вспоминал вчерашний вечер, который и вправду выдался волшебным. А может, просто мечтал. Но тут он бросил беглый взгляд в сторону портрета, замедлился, остановился… И безжизненной массой рухнул на пол.