Головной понимал службу не так, как остальные и поэтому подшивал только свой китель, чистил только свою бляху, гладил свои штаны. Обычные стандартные подворотнички, закупленные в военторге, у солдат не котировались давно. Вместо них давно использовали белоснежные простынки, разрезаемые не условный размер воротника кителя. Кусок порезанной простыни сворачивался в несколько раз, и получалась толстенная внушительная подшива, которая проглаживалась хорошенько утюгом, а затем белыми нитками подшивалась под воротник. Ежевечерне перед отбоем, подшива отдиралась от кителя, чтобы пройти ряд процедур освежевания: стирку и глажку; после чего простиранная и просушенная утюгом подшива возвращалась на исконное место. Именно свежесть подшивы, первоочередно проверялась на каждом утреннем осмотре. В армии и в тех сферах службы, где присутствует факт ношения полевой формы, подворотничок служит индикатором чистоплотности и аккуратности рядового состава. Грязь на подворотничке — это антипоказатель, и касается напрямую командира роты или взвода. Естественно, если высокое начальство тыкает его мордой в подобные косяки, командир непременно «вставляет пистон» сержантскому составу. Сержанты — это, как правило, старослужащие. Нетрудно догадаться, кому «вставляют» они…

Олег протолкнулся к гладильной доске и молча без слов, скинул с неё стариковский китель.

— Эй, ты чё творишь?! — Возмутился белобрысый, круглолицый солдат, которого деды окрестили Хохлом. — Это же Увара китель. Он ща прибъёт…

— Заметь, тебя прибьет, а не меня! — Ответил Головной и выхватил у него утюг. — Спокойно! Я только подшиву проглажу…

Гуси зашумели рассерженным гулом.

— Эй, Голова! — Выкрикнул Артур (он же Губа) — Кончай борзеть, а?! Мы тут все в очереди стоим!

— Я бы уважал вашу очередь, если бы вы гладили себе! — Громко и твёрдо произнёс Олег, суша утюгом влажную, постиранную подшиву. — А так… С ума сойдёшь ждать, пока вы нагладите своим господам!

— Ну, ни хрена себе! — Продолжал серчать Губа. — Ты чё, задембелел, да?! Летать не летаешь, на свой призыв хрен кладёшь! Деды ведь когда-нибудь уйдут, Голова, и чё, тогда?!

— И чё, тогда?

— Да всё может быть… Ты смотри… Тебе с нами служить.

Олег оторвал белой нитки побольше, и плотно подошёл к собеседнику, пронзив того взором, как иголками.

— Слышь, ты… Дерзяк липовый! Ещё раз слово поперёк скажешь… — Резкий удар под ложечку согнул Артура пополам, но Головной, прихвативший пальцами его подбородок, выпрямил его. — Так вот, я сделаю так, что ты потеряешь вес и среди своего призыва, веришь, нет?! Будешь летать до самого дембеля… Я могу и такое устроить!

Гуси заволновались, призывая притушить конфликт.

— Голова, кончай, а? Ща деды услышат…

— Вот именно! — Подчеркнул Олег. — Сидите тихо, а то деды услышат!

В дурном расположении духа, он покинул бытовку, и сел подшиваться на табурет подле своей тумбочки. Не хотелось торчать в одной комнате с амбициозными рабами. «Не люди, а шняга! — Сердито думал Головной. — Надо же… Обижаются, что я не такой, как они. Уже сейчас мечтают, как дедами будут опускать новоприбывших пацанов. Тьфу… Рабская психология».

Он хмуро глянул на беспечно крутящихся возле штанги стариков. «Эти тоже, поди, год назад, в бытовке скулили и друг другу под крылышко жались… А сейчас герои…»

Десятичасовой вечерний отбой для солдата в армии, это вожделенный час Х, когда сбрасывается ненавистная хэбэшка с тела, а ноги освобождаются от бремени тяжеленных сапог. Это время, когда лицо блаженно зарывается в подушку навстречу сладкому забытью по имени Сон. В силу, непонятно каких мутаций, отбой в современной армии приобрёл зловещее значение, абсолютно далёкое, по отношению к слову Сон. Отбой — это припашка. Отбой — это гусёвка, а для военнообязанных не входящих в социум гусей, отбой — это мягко говоря, культурное времяпровождение с массой вариантов культурного досуга. Зависит от фантазии…

Выспавшийся Олег, теперь мог по достоинству оценить размах и полёт фантазии у заскучавших дедушек. По началу, всё началось тривиально. Гусям было «предложено» спеть хором, одну из популярных песен на их усмотрение. Недружный хор из десяти глоток в разнобой затянул:

— Постой па-ро-воз… Не стучите колёса…

Хор поющих в трусах, был сам по себе забавен, но старики боролись за чистоту пения, и поэтому слушания приостановили.

— Такая песня… А вы как будто хороните кого…

— Э, братва! — Обратился к гусям Дождь. — А кто-нибудь на гитаре прилично тринькает?

Когда такого нашли, то обязали проиграть куплет «паровоза». У гитариста получилось недурно.

— Во-о-о! — Обрадовался каптёрщик. — Вот это я понимаю! Теперь вот что, войска. Вы девять человек изображаете паровоз! Сцепились ка быстренько… Да не так, ё-маё! За бёдра держим друг друга, по цепочке. Согнулись хорошо, ещё пониже… Вот так! А ты, музыкант, садись с гитарой на спину… Вот сюда, посередине. Э, присядь ка! Пассажир сядет…

Головной невольно улыбнулся. В отличие от предыдущего караула, этот больше был расположен на зрелища.

— Теперь ты, Губа… — Продолжал руководить театром Дождь. — Ты направляющий, ты можешь чуть разогнуться, чтобы видеть куда идёшь. Только жопу не убирай, чтобы задний мог держаться. Во-о-о! Вот так! Ты, Губа, и есть паровоз, а за тобой идут вагоны. Твоя задача как паровоза пыхтеть и иногда издавать протяжный гудок! Уяснил?! Давайте, попробуем… Гуси! По моей команде: три-четыре… Пошли!

Было очевидно, что Дождь тяготел к режиссуре. Его просто распирало от замыслов и претворения их в театральные сюжеты. Паровоз — Губа тронулся, и вагоны — гуси, мелко семеня, скособоченной сцепкой побежали за ним. Музыканта, на спине одного из них, откровенно затрясло и чтобы не свалиться, он, пригнувшись, вцепился в плечо своего транспорта.