Спасло полено. Оно прилетело сверху и садануло по зубам кикимору. Брызнула кровь, красными разводами окрасив болотную жижу. Хватка ослабла, старуха рухнула под воду. Константин хотел оглядеться, узнать, кто мог это сделать, но жуткие твари слишком близко подошли. Пришлось бежать без оглядки. За спиной раздавался громкий на все лады злорадный смех.

Наконец, под ногами ощутилась твердая поверхность, появились деревья, безжизненные, трухлявые, но все лучше, чем болото с его неуемным аппетитом. Твари не отставали. Окружали. Играли с жертвой, загоняя до последних сил.

И смех, смех, смех…

Он сводил с ума, пронзая мозг, оглушая, лишая возможности сосредоточится. Самойлов не выбирал куда бежать, его гнали гончие в смертельную ловушку. Он споткнулся, упал и тут понял, что больше встать не может. Силы оставили его, Самойлов израсходовал весь свой резерв до капли. Второе дыхание за последний час открывалось раз пятнадцать.

— Вставай! Вставай! — задыхаясь, орала Константину в ухо Ягодка, ее дыхание от бешеной гонки тоже сбилось. — Я долго их не удержу. Да, поднимайся же!

Самойлов оторвал голову от земли и увидел, как в стаю старух летели палки, от мала до велика, значительно затрудняя продвижение кикимор.

«Значит, кошка умеет левитировать предметы. Значит, это она спасла меня в овраге и два раза на болоте. Как жаль, что наше знакомство продлилось так недолго. Я еще о стольком не спросил» — в голове роем гудели мысли, не желая собираться в кучку.

— Уходи, я дальше не могу, — прохрипел Константин.

— Слушай, ты столько уже пережил, — запалено дыша, произнесла кошка, — а это такая малость. Осталось дойти до границы, до живого леса. Он уже совсем рядом. Вставай!

Твари приблизились на расстояние десяти шагов. Кошка выгнулась и зашипела. Но, что может сделать такой маленький комочек шерсти, против зверских монстров.

Налетел мощный по силе ветер. Самойлов видел его, но не чувствовал. Сокрушительные потоки воздуха встали между ним и старухами, словно мешая монстрам добраться до него. Половина тварей смело сразу и раскидало ураганом. В воздух уже поднимались пласты земли, выворачивая слабые деревья с корнями.

Оставшиеся кикиморы крепко держались, не теряя надежды схватить добычу. Клыкастые твари по-змеиному шипели и скалили зубы в негодовании. В глазах ясно читалось — пощады не будет.

Ураган стих также внезапно, как и начался. Оставшиеся в живых твари бросились на жертву. Разъяренные и безжалостные. Мелькнула зеленая тень, как яркий лучик солнца, среди серости и грязи. Вот, первая — особо ретивая старуха, лежит ничком и не шевелится. Тень, словно мощная струя воды, била нескончаемым потоком ударов. Она не двигалась, а перетекала с бешенной скоростью, появляясь и тут и там, перемещаясь от одной старухи к другой в сумасшедшем ритме, в боевом танце, едва уловимым простым взглядом. Зеленый вихрь сметал, сминал и брезгливо выплевывал болотных тварей.

Одна из старух сумела прорваться и кинулась к Константину и Ягодке, получив от последней корягой в лоб. Тварь вскрикнула и отпрянула, такого кикимора не ожидала. Помедлив секунду, она бросилась в новую атаку. Старуха успела сделать лишь один шаг, как на нее хлынул огненный поток, словно раскаленная лава. Миг и не стало старухи.

Все закончилось. Вихрь успокоился, а на поляне появилась лесовка в помятом зеленом сарафане с листиками.

Болотник

— Какая женщина! — восклицал Тоф, глядя за разворачивающимися боевыми действиями на болоте через блюдечко, по которому наворачивало круги яблоко, — точно женюсь!

— А она-то захочет? — ухмылялась навка. — Вона как человека защищает. Неспроста, видно приглянулся.

— Да ну, — отмахнулся болотник, — что за боломуть несешь?

— А с чего бы тогда ей законы нарушать, с чего она его вообще в лес завела супротив воли отца? — навка рассуждала и ходила вокруг Тофа, склонившегося над блюдечком.

Правитель болот все больше и больше хмурил брови, слушая, речи советницы.

— Видно, величество, что не хочешь принять истину.

— Какую такую истину, рыба бездушная? — проревел Тоф и стукнул кулаком по дубовому столу, отчего блюдечко подпрыгнуло и перевернулось, а яблочко скатилось на пол прямо в рот довольному колобку.

— А ну плюнь! Плюнь, окаянный, кому говорю! — кричал болотник и рвал на себе и без того не густую шевелюру.

— От проглот! — вскинула руками губительница душ и пнула сгоряча колобка босой ногой промеж глаз.

Тот подлетел под потолок и зычно шмякнулся о лавку, от греха подальше спрятался под нее, злобно зыркая из темноты.